ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Теперь уже не один Орич, а весь хор продолжал нелепую песню:

В горящий примус вы не наливайте
Бензин…
бензин, а также керосин!
И о пожаре сообщайте
По телефо…
по телефону ноль один…

Орленов заметил, как раскраснелось лицо Нины. Она слушала профессора, низко склонив голову. Ан­дрей неловко повернулся к Вере Велигиной, сидевшей рядом. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, будто он следит за женой. Однако Велигина, судя по ее насмешливой реплике, думала именно так.

— В лучах славы твоя жена еще красивее, — ска­зала она.

— О чьей славе ты говоришь?

— Конечно, не о твоей,— Вера пожала плечами.— Твоя слава еще маленькая!

«Ну вот, и эта уже заметила, что Нина занята только Улыбышевым!»— с неудовольствием подумал Андрей и подосадовал на шум, на несмолкавший хор. На дальнем конце стола теперь пели песню-пародию «Писатель русский знаменитый». Орленов закурил и, хотя не смотрел больше в сторону жены, невольно ло­вил обрывки разговора.

— Нет, я не люблю женщин в науке, — сказал Улыбышев. — Многие студентки идут в аспирантуру только для того, чтобы выгоднее выйти замуж. А по­том они чаще всего бросают науку.

— А я замужем и тем не менее осталась в аспи­рантуре,— задорно сказала Нина.

— Кем же вы будете по окончании?

— Скромным экономистом. Надену синие чулки и темные очки и стану изучать, что дают ваши изобре­тения народному хозяйству. Тогда берегитесь меня!

Да, в лучах славы она действительно стала еще красивее! У нее было неправильное лицо, скулы выдавались, напоминая о наличии монгольской крови; глаза, большие, темные, прорезаны чуть наискось; кожа, тонкая и смуглая, казалось, всё время играла румянцем, и если бы разбирать ее всю вот так, по отдельным черточкам, то в каждой можно было найти какую-то неправильность. И в то же время сочетание всех этих в сущности неправильных черточек создава­ло такой необычный рисунок, что редкий человек не улыбался, увидев Нину.

Сегодня она была вполне счастлива, и от этого ее лицо стало еще живее. Ей льстило и то, что соседом оказался самый известный из всех гостей, и то, что он красив, солиден и в то же время умеет так мило уха­живать, болтать, ничем не подчеркивая своего превос­ходства. Все ее желания сбывались: она хотела стать женой ученого и стала, желала быть центром малень­кого, но своего мирка и была этим центром, так как к ней чаще всего были направлены взгляды, улыбки и слова мужчин, и Андрей ничего не мог бы возразить против такого ее «царствования».

— Вот погодите, — продолжала Нина, — пойду ра­ботать в Госконтроль, и тогда ваш Электрический остров будет подведомствен мне.

— Как вы сказали? — совсем другим тоном пере­спросил Улыбышев.

И Нина, как видно, поняла, что разговор принимает иное направление, потому что торопливо сообщила:

— Это он так называет ваш филиал,— и кивнула на мужа.

— Электрический остров! Удивительно точно! Вот уж не подозревал в вас поэта! — Улыбышев удивленно поглядел на Андрея, словно тот переменился у него на глазах. — Вы правы, честное слово! — с еще большим воодушевлением воскликнул он. — Мы действительно превратили Верхнереченский остров в Электриче­ский! — И, оживленно повернувшись к Нине, ска­зал:— Хотел бы я, чтобы вы посетили наш остров и посмотрели на нашу работу! Я думаю, нигде в мире не создано столько электрических машин для сельского хозяйства, как у нас!

В его голосе звучала гордость за филиал институ­та, которым он руководил. Он начал расхваливать своих сотрудников. Они создавали замечательные аппараты для электродойки и для очистки зерна, для сушки фруктов и для уборки хлебов. А сам он работал над электрическим трактором! Только последняя фраза не понравилась Орленову.

— Я думаю, что создание электротрактора даст мне докторскую степень!

Впрочем, это законная гордость изобретателя. Улы­бышев тут же начал посвящать Нину в чисто техниче­ские тонкости своего дела: «Вы знаете, Нина Сергеев­на, для вспашки одного гектара нужно всего сорок киловатт-часов, а мы располагаем миллионами!» — и «одного киловатт-часа вполне достаточно, чтобы вы­вести тридцать штук цыплят!» Точно так же говорит о своей работе и Орленов. Уж таковы все ученые, они забываются даже в присутствии женщины, чуть лишь коснутся своей науки. А интересно ли это собеседнику, им безразлично.

К Орленову подошел захмелевший Орич, высокий, нескладный, весь какой-то изломанный. Он с пьяной грустью сказал:

— Выпьем, Андрей! Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан! Вот ты и остепенился! Но помни, не всякая степень является ступенью к славе!

Три месяца назад Орич после многих лет «аспи­рантского сиденья» попытался наконец защитить диссертацию на тему «Электричество в парниковом хозяйстве» и блистательно провалился. Диссертация была признана компилятивной, — еще хорошо, что ему не приписали плагиата! И теперь он завистливо следил за тем, как однокашники его, один за другим, выходят на самостоятельную дорогу. Вот и сейчас Орич, по-видимому, вспомнил об этом, потому и стал неприятен. Расплескав вино из бокала, он стал опу­скаться в подвинутое Орленовым кресло так, словно проделывал цирковой трюк: согнув свое длинное, не­складное тело в три погибели. Бокал он, однако, дер­жал цепко.

— Завидую! — вдруг сказал он.— Скажи, почему ты, а не я? Ведь никакого таланта у тебя я не заме­чал! Единственное твое достоинство — красивая жена. Но и это всего-навсего — выигрыш на трамвайный билет! Сегодня она есть, а завтра…

Велигина, давно уже с беспокойством прислуши­вавшаяся к пьяному бормотанию Орича, сердито при­крикнула на него:

— Встань и иди танцевать! И притворись трезвым! Слышишь, Павел! |

Орич вздрогнул, выпрямился, потом грустно ска­зал:

— Заметь, Андрей, мужчина кончается, когда его начинают любить материнской любовью. Его учат с утра до вечера и набивают такую оскомину, что по­неволе возненавидишь всех женщин в мире! Ну скажи мне, Вера, с кем я пойду танцевать? Танцевать можно только с той женщиной, которая нравится. Но Нина Сергеевна не пойдет танцевать со мной. Она будет танцевать с Улыбышевым. А с другой — у меня ноги не пойдут. Нет, я лучше еще выпью.

Он высосал вино и опустил голову на грудь, про­должая бормотать,— теперь Андрей улавливал лишь отдельные его фразы.

— Завидую. Завидую и протестую! Если каждый кандидат — талант, так мы были бы обеспечены гени­альными изобретениями. Но кандидатов уже сто ты­сяч, а изобретателей все равно нет. Так почему же мне отказывают в почете, в государственной пенсии, при­читающейся кандидату с молодых лет?

— Вера, успокой его! — попросил Андрей.

Велигина заговорила с Павлом, и пьяная' гримаса сползла с его лица, он встал и пошел к другому концу стола, дирижируя и запевая:

Быстры, как волны, дни нашей жизни,
Что час, то короче к могиле наш путь…

Орленов хотел уже подняться и увести жену, когда через зал к нему направился служитель, издали пода­вая знаки. Подойдя к Орленову и наклонясь над са­мым его ухом, служитель сказал:

— Георгий Емельянович просит вас подняться в лабораторию номер двенадцать. Там что-то произо­шло.

Орденов вскочил. Служитель укоризненно взглянул на него. Он спохватился и как можно небрежнее ска­зал жене:

— Нина, мне надо на минутку пройти к Георгию Емельяновичу…

— Ох уж мне эти дела! — вздохнула Нина.— Будь осторожен! Обо мне не беспокойся. Борис Михай­лович проводит меня.

Улыбышев молча склонил голову.

2

4
{"b":"191493","o":1}