ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ну что же, начинайте работать. Я тоже был до­вольно долгое время рассыльным при лаборатории.

Слабо улыбнувшись, Чередниченко ушла за мате­риалами. А он все стоял у стола, потирая лоб. Потом встряхнул головой и включил ток. Все равно надо было трудиться, какие бы сюрпризы ни готовила ему судьба. А она до сих пор обыгрывала его, как хотела.

Когда Марина вернулась, они принялись исправ­лять прибор. Работали они молча, только изредка об­мениваясь короткими фразами, и Андрею стало легче. Он делал вычисления и коротко сообщал Марине цифры, а она возилась у маленького верстака, при­водя в достойный вид разрозненные детали прибора. Он с удовольствием отметил, что Чередниченко отлич­но обращается с инструментами и материалами, хотя иной раз она разглядывала листик сернистого свинца с излишним вниманием, словно портниха, размыш­ляющая, а нельзя ли выкроить из лоскутка сразу и рукав и карман? Да, она действительно была дель­ным работником!

Около четырех часов дня они смонтировали при­бор. Орленов осмотрел его и с сомнением покачал го­ловой:

— Пожалуй, на выставке изящного за него не дали бы премии? Как вы думаете?

Чередниченко смутилась. Она решила, что Орле­нов критикует ее работу. Однако, несмотря на некази­стый вид, прибор был смонтирован прочно, и Андрей в общем был доволен. Оставалось проверить его под напряжением. Чередниченко умоляюще смотрела на начальника.

Вместо того чтобы включить прибор в цепь и на­чать испытания, Андрей пошел мыть руки.

— Довольно, довольно, — строго оказал он. — Сна­чала мы должны пообедать. Если мы в теперешнем состоянии увидим, что прибор никуда не годен, мы расплачемся оба, и придется вызывать спасательную команду, чтобы вытащить нас из моря слез. А вот если у дяди Саши найдется сто грамм за дам и от­бивная, тогда, ручаюсь, мы легче переживем пораже­ние и спокойнее отнесемся к победе.

Марина с удивлением смотрела на Андрея. Его выдержка была поразительна. Как это можно спо­койно оставить законченный прибор и уйти, так и не узнав, на что он годится? И в то же время она по­нимала, что начальник лаборатории прав. Прекратив пустой спор, Марина сняла халат, вымыла руки, под­красила губы. Андрей нетерпеливо ждал ее. Не мог же он объяснять, что ему и самому хочется опробо­вать прибор, что надо поскорее пообедать. Удиви­тельно, как много внимания отдают женщины ме­лочам!

За обедом он был шутлив, болтлив даже, — это была нормальная разрядка после долгих недель мол­чания, когда он работал один. Они сидели в малень­кой комнате, отведенной для научных сотрудников, и с наслаждением ели горячие щи, отбивные, кисель — все, чем мог дядя Саша скрасить их жизнь. Андрей, украдкой подмигнув дяде Саше, получил полстакана водки и торжественно выпил за здоровье своей новой сотрудницы.

— Что это за начальник без подчиненных? Теперь я хоть могу покричать на кого-то, если дело не пойдет на лад.

Марина удивлялась всему. И тому, что ей весело, что оба они с аппетитом едят, хотя впереди, собствен­но, самое главное — испытание, которое может кон­читься полным провалом ее предложения, и тому, что Орленов умеет быть веселым и добрым. Даже шутки его ей нравились, хотя она не всегда умела попасть в тон.

Но, странное дело, едва они кончили обед, как оба заторопились. Вышли из столовой молча и все убы­стряли шаги, так что последние сто метров чуть не бежали, будто за полчаса кто-то мог украсть их при­бор или что-то могло измениться в нем.

— Ну вот, опять мы в родной конюшне! — вос­кликнул Орленов, сбрасывая пиджак. Марина засмея­лась. У него была странная способность поворачивать слова каким-то новым боком.

Она торопливо надела халат, натянула на руки толстые резиновые перчатки, показывая, что собирается сама стать к пульту управления для испыта­ния прибора. Андрей остановил ее.

— И не думайте! Кто здесь главный? Я! — Он уда­рил себя кулаком в грудь. — Эти игрушки не для мла­денцев. Становитесь к переключателям.

Она хотела было возразить, но только жалобно по­смотрела и промолчала. Он мог, когда хотел, быть ре­шительным и даже свирепым.

— Вы будете усиливать ток по моей команде на двести пятьдесят вольт через каждые четверть часа. Чтобы вам не было скучно в промежутках между этими решительными действиями, придвиньте к себе столик и приготовьтесь записывать показания приборов, которые я буду вам диктовать.

Затем потянулись минуты, часы, которые они пере­стали замечать, хотя фиксировали движение стрелок через каждые пятнадцать минут. Несколько раз зво­нил телефон, но Орленов приказал не отвечать на звонки, это могло повести к пропуску какой-нибудь процедуры в намеченных испытаниях. Когда напряже­ние увеличилось до пяти тысяч вольт, Андрей неожи­данно сказал:

— Вы не возражаете, если я вдруг запою?

— Пожалуйста, если это не приведет к взрыву, — засмеялась она.

Но запел он только в конце испытаний, когда вольтметр показал семь тысяч вольт. Пел Андрей скверно, врал слова и мотив песни, зато орал непре­рывно и громко. Начал он с «Вечера на рейде», по­том перешел к проголосным старым песням и необык­новенно долго завывал:

Под вечер осени ненастной
В пустынных дева шла лесах,
И тайный плод любви несчастной
Держала в трепетных руках…

Окончание испытаний слилось для Марины в не­описуемый хаос звуков. Монотонно и угрожающе гу­дели умформеры и трансформаторы, попискивал но­вый прибор, и все это покрывал надоедливый голос Орленова, певшего теперь старинную тюремную бал­ладу о Ланцове:

Звенит звонок насчет поверки,
Ланцов задумал убежать…

Первый раз он проговаривал забытые всеми слова речитативом, вторично пропевал медленно и печально, хотя, как видела Марина, ни напев, ни слова песни не соответствовали его настроению. Может быть, если бы он запел эту балладу в начале испытания, то…

Трубою тесной он пробрался
На тот тюремный на чердак,
По чердаку он долго шлялся,
Себе веревочку искал…
Нашел веревку тонку, длинну,
К трубе тюремной привязал…

— может быть, эти слова еще соответствовали бы их об­щему состоянию неуверенности. Но теперь, когда при­бор выдержал, перешагнул через все необходимые пределы, вытьё Орленова действовало ей на нервы. Однако она понимала, что для Орленова оно — необ­ходимая разрядка. Ведь он неподвижно просидел много часов над приборной доской, отнюдь не уверен­ный в том, что предохранители, которые должны были оберечь испытателя от неприятной неожиданности, смогут это сделать. И она прощала ему и вытьё, и гру­бый голос, которым он понукал ее, когда она хоть на секунду замедляла усиление тока или переспрашивала неясно произнесенные данные, которые ей надо было успеть записать, а они сыпались дождем, она про­щала все, потому что она видела его в труде, в вол­нении, в восторге.

Вдруг он перестал петь и скомандовал:

— Десять тысяч!

Она умоляюще посмотрела на него, но он сидел спиной и не видел ее взгляда.

— Ну! — резко крикнул он.

— Андрей Игнатьевич, не надо! — робко сказала она.

— Не разговаривать! Дайте десять тысяч вольт! В чем дело? Вы не верите в наш прибор?

— Не верю! — твердо сказала она, — Он должен был выдержать пять тысяч вольт. У нас на вольтметре восемь тысяч. А может быть, он сгорит при восьми ты­сячах ста?

До сих пор Андрей разговаривал, не глядя на нее. Но тут он повернулся на своем вращающемся стуле и поглядел так, словно видел впервые.

47
{"b":"191493","o":1}