ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Впрочем, Улыбышев, кажется, не очень их поба­ивался. Вернувшись из поездки, он отдался оживлен­ной деятельности и на острове и в городе. Даже по но­чам окна директорской квартиры полыхали ярким светом, как будто Борис Михайлович все еще продол­жал метаться по пустынным комнатам, ища, к чему бы приложить свою не растраченную до конца за день энергию. Однако для Орленова он оставался неуловимым.

Очевидно, секретарша директора раз навсегда по­лучила строгий приказ отвечать на его звонки: «Ди­ректора нет и не будет!»

Заседание партбюро еще не было назначено. Веро­ятно потому, что Подшивалов заявил категорический протест против постановки вопроса о недоделках в конструкции трактора и Горностаев никак не мог уло­мать его. Остальные члены бюро занимали выжида­тельную позицию…

В эти дни Андрей получил письмо от Маркова.

Марков писал в шутливом тоне, что очень доволен своей работой, хотя рядом с Шурочкой Муратовой было куда интереснее. Что он очень занят, так как плетет гигантскую электрическую сеть на четырех ты­сячах гектаров, в которую надеется уловить тракторы. «Жаль только, — писал он, — что сеть слишком густа, силовые линии приходится ставить на расстоянии двухсот метров одну от другой, подсчитайте сами, сколько столбов и цветного металла надо на гектар…» Орленов подчеркнул эти строки, Марков пытался бо­роться с Улыбышевым и из своей ссылки. Это было тоже уязвимое место в конструкции — малый радиус действия улыбышевского трактора. Дальше Марков писал, что Улыбышев, по-видимому, старается обезо­пасить себя, он нашел верных помощников в районе, которые, если понадобится, выедут в область, чтобы «дать бой критиканам и невеждам». И тогда тот же Улыбышев скажет: «Видите, я сомкнул науку с практикой, а Орленов только разрушает, ничего не предлагая взамен».

К письму была приложена схема полей, выполнен­ная твердой рукой Маркова. Орленов, до сих пор представлявший себе работу трактора только теорети­чески, вполне оценил заботливую услугу союзника. Схема и простейшие подсчеты с безжалостной точ­ностью показывали, как нерационально тратит Улы­бышев дорогой электрический провод и столбы. Одна установка сети начисто снимала всю экономию на го­рючем, о которой говорил Улыбышев, защищая свой электротрактор, а стоимость установленных на полях линий покрыть было нечем.

С письмом Маркова Андрей и поехал в город к Пустошке.

Комическое впечатление, которое когда-то произ­вел на него Федор Силыч, давно уже прошло, но Ан­дрей все равно не мог поверить, будто смешной инже­нер похож на других людей, что у него могут быть жена, дети. Однако, оказавшись в квартире Пустошки, Андрей с изумлением увидел, что Федор Силыч окру­жен дружной семьей, причем и взрослые члены семьи и дети души в нем не чают. Должно быть, именно смешная наружность и сделала Пустошку примерным семьянином. Да он и сам души не чаял в своих, только и слышалось: мамочка, бабуленька, кро­шечка… Крошечками он подряд называл своих детей, и Орленов улыбнулся: не потому ли, что трудно за­помнить много имен? Так вот откуда пошла у Пу­стошки любовь к уменьшительным! Не мудрено, если старшему потомку инженера едва стукнуло десять лет, а последнему отпрыску — десять месяцев! С та­кими и сам превратишься в ребенка!

Однако едва выяснилось, что «дядя», — так Орленова еще не называли! — пришел по делу, как вся стая воробьев, сначала окружившая было его, выпорхнула из комнаты, и хозяин с гостем остались одни. Через пять минут молоденькая и смущаю­щаяся — должно быть, от обилия детей — жена Пустошки принесла чай, печенье, варенье.

Орленов взглянул на нее раз, два, но Любовь Евграфовна словно бы не замечала этих взглядов, хотя в них сквозило ясное желание отделаться от нее. Про­должая смущаться и краснеть, она тем не менее упря­мо возилась у стола. Наконец Орленов сердито кряк­нул. В ответ на это жена Пустошки, подняв большие серые глаза, тихо сказала:

— А вы говорите, что хотите, мы с Феденькой друг от друга не таимся. И о тракторе я все знаю и о вас тоже…

Андрей в упор и уже с большим любопытством по­смотрел на Любовь Евграфовну. Она опять вспых­нула и опустила лицо. Он пытался угадать, как она знает, как друг или как враг? У нее было право опа­саться такого гостя, даже ненавидеть его, как возму­тителя семейного спокойствия. Теперь-то уже понят­но, что Улыбышев властолюбив и злопамятен. Доста­точно вспомнить Маркова, письмо которого привез с собой Андрей. Но она замолчала, как будто сказала все, разлила чай и села с краю стола, готовая сейчас же вскочить и побежать на кухню, если гостю что-нибудь понадобится, и в то же время всем видом по­казывая, что наедине их она не оставит. Андрей взглянул на Федора Силыча, и тот торопливо сказал:

— Да, да, Люба знает. Она и посоветовала к вам тогда обратиться!

Теперь пришла очередь краснеть Орленову. Он вспомнил первый разговор с Пустошкой, свое оскорби­тельное недоверие к инженеру. И в то же время горь­кое чувство поднялось в нем: никогда, никогда уже не сможет он сказать так о своей жене. Нина испугалась первого толчка, который обрушился на их семейную ладью, и готова, кажется, покинуть ее, если даже при­дется прыгать прямо в воду.

Сожаление о себе словно бы подтолкнуло Андрея и сделало его решительнее. Ничего не ответив на робкое пояснение Федора Силыча, он сердито отодвинул ста­кан и принялся жестко анализировать поведение сво­его единомышленника, не стесняясь ни сидящей рядом женщины, ни умоляющих взглядов Пустошки. Он без труда доказал инженеру, что тот действовал, как типичный кустарь-одиночка, а в наш век, заявил он, никакое кустарничество к успеху привести не может!

Федор Силыч, пыхтя и отдуваясь, пил чай, выти­рал лысину большим платком, раздраженно глядя на критика покрасневшими глазками. Когда же он по­пытался возразить Орленову, Любовь Евграфовна грустно сказала:

— Андрей Игнатьевич прав…

После этого неожиданного выпада инженер замол­чал и только, когда Орленов кончил свою обвинитель­ную речь, жалобно спросил:

— Что же вы прикажете делать?

— Стучаться во все двери. Если на твоих глазах творится такое безобразие, как же можно молчать? — сухо сказала Любовь Евграфовна.

И столько силы было в ее тихом голосе, что Андрей так и не ответил на вопрос Пустошки. Ведь и сам-то он сделал не так уж много, чтобы строго судить дру­гого!

Потом он прочитал супругам письмо Маркова, а затем они начали писать докладную в обком. Любовь Евграфовна несколько раз вставляла своим тихим го­лосом фразы, такие точные и строгие, что Андрей только качал головой: «Да она сердитая!» — хотя ни­чего сердитого в ней не видел. Пустошка оживился. Он настоял, чтобы сказать в письме о том, как им пришлось переделывать конвейерную линию. Упомя­нули они и о личных связях конструктора с директо­ром завода, хотя Пустошка был против такого упо­минания. Когда же Любовь Евграфовна заявила, что в государственных делах ни одну деталь нельзя скры­вать, он тряхнул головой и сказал:

— Хорошо, но с Возницыным я еще поговорю сам…

— Поговори, поговори, — усмехнулась жена, — только думаю, что он тебя слушать не станет!

— И все же поговорить я должен, — упрямо отве­тил инженер, — мы с ним вместе начинали работу, друзьями были…

— Ну, а теперь уже не будете… — жестко сказала Любовь Евграфовна и положила руки на стол. Ее пальцы были спокойны, лицо строго и печально, она смотрела куда-то вдаль, будто пыталась угадать, чем кончится вся их затея.

Орленов, наблюдавший за ними, подумал о том, как трудно дается всякая борьба. Вот был тихий ми­рок, в котором жил он сам, теперь этот мирок уже разрушен. Не будет ли разрушен и мирок Пустошки? Что, если инженера уволят с завода да еще припи­шут ему склочничество? И все-таки на душе у него было спокойно. Что ни говори, а вдвоем в поле куда легче! А их уже трое, и, глядишь, через некоторое время станет столько, что Улыбышев и его защитники волей-неволей поднимут руки: сдаемся! Хорошо, если это случится скоро. Андрею надо подумать и о себе и о Нине… А письмо получилось довольно сильное, «забористое», как определил Пустошка.

57
{"b":"191493","o":1}