ЛитМир - Электронная Библиотека

Два года спустя мы опять оказались на одной станции. И я помню, на какой. Ата Пан. Я нашел его опять в театре. И снова он спорил с музыкантом. К тому времени я уже знал его прозвище (в примерном переводе оно означает «Человек, Который Устраивает Скандалы Из-за Музыки») и выяснил, откуда оно взялось. После своей детской болезни он слегка оглох. И носил слуховой аппарат — пару пластмассовых кнопок, укрытых в глубине его больших ушей. Это позволяло ему вести нормальные разговоры, но музыку он слышал иначе, чем другие. Он знал, что принадлежит к меньшинству, исчисляемому одним человеком, но кроме того он знал, какой слышит музыку в постановках его пьес, и как, во имя Богини, ему требуется, чтобы она звучала. Музыканты работали с ним, потому что он так талантлив, но вид у них всегда был затравленный. Один как-то сказал мне: «Мое дело не сочинять музыку, а улаживать отношения Эйх Матсехара со всеми прочими».

Матс бросил спорить и отвел меня в сторону поговорить о новой пьесе, переработке «Отелло». У них возникла идея поставить ее в масках, как звериную пьесу.

«Только маски будут человеческими. Я создаю новую форму искусства, Ники! С твоей помощью. И ты будешь упомянут в афише, обещаю. Погоди, вот увидишь костюмы! Все складывается прекрасно. Но вот музыка…»

Он дал мне экземпляр, и я прочел его вечером, пока Гварха возился с игорной доской — набирал задачи и корпел над ними. Напрасная трата времени, по моему мнению, но, с другой стороны, игры меня не очень интересуют.

«Одурачивание темного мужчины»— так называлась пьеса, и Матсехар умудрился во многих местах передать язык Шекспира. Его Отелло был великолепен — героичный и любящий. Его Дездемона была удивительно милой и кроткой. Я не совсем представлял себе, как ее воспримут хвархаты. Его Яго сумел бы проползти под змеей.

Кончив, я отдал пьесу Гвархе. Он пробежал ее с начала и до конца, но молчал, пока не выключил компьютер. А потом посмотрел на меня.

«Написано чудесно. Ты правильно оценил мальчика. Богиня простерла к нему обе руки. Но конец неверен».

Я спросил, что он имеет в виду.

«Пьеса о такого рода любви должна бы оставить у зрителей ощущение ужаса и отвращения. Но я ничего подобного не чувствую. Мне грустно, и я негодую на этого мужчину с растленным честолюбием…»

«Яго».

«И еще одно чувство: будто я только что вышел из чего-то тесного, темного — лесной чащи, прохода в укрепленное жилище. И стою на краю равнины. Между мной и горизонтом нет ничего. И надо мной — ничего, кроме пустого неба. Ха!»— закончил он на медленном долгом хварском выдохе, который может выражать практически что угодно.

«Катарсис, — сказал я. — Очищение через трагедию».

Гварха нахмурился, и я попытался объяснить.

«Вы используете пьесы, чтобы очищать пищеварительную систему?»

«Я неверно выразился».

В конце концов он понял, но мне было очень жаль, что у меня нет под рукой «Поэтики» Аристотеля.

«И все-таки я считаю, что конец не срабатывает. Конечно, если он поставит спектакль в масках, если персонажи будут отчетливо человеками, то, может быть, спектакль окажется приемлемым».

Матс с головой ушел в проблемы постановки, так что некоторое время я его не видел — как и Гварху, которого вызвали на Ата Пан как арбитра в очень скверной ссоре между двумя головными. Его главный талант — переговоры, но, сказал он, его ресурсы почти исчерпаны.

«Эти двое не поддаются никаким уговорам, а между их родами отношения никогда не были дружескими. Мы тут пробудем очень долго, Ники».

«Я найду себе какое-нибудь занятие».

Он оценивающе поглядел на меня.

Несколько дней спустя я случайно встретил Матса в одном из Гимнастических залов станции. Я там тренировался в ханацине с одним из изысканно вежливых, ревностных и умных молодых людей, которыми всегда окружает себя Гварха. (Его способность подбирать многообещающих молодых офицеров поистине замечательна.) Я уже не помню, как звали этого молодого человека. Полагаю, делал он то же, что и большинство их, — опрокидывал меня на мягкий пол, потом помогал встать и с предельной учтивостью объяснял, в чем заключалась моя ошибка.

Матсехар не занимался ни одним военным искусством, кроме обязательного минимума, который установлен для периметра, и не участвовал в спортивных состязаниях. С его плохой координацией движений все это было ему не по силам. Но он сполна обладал хварской потребностью поддерживать себя в наилучшей физической форме, а потому ежедневно плавал или тренировался на спортаппаратах.

И не было ничего удивительного в том, что мы сошлись в хварском эквиваленте раздевалки, как и в том, что он забыл взять с собой гребень на длинной ручке. (Матс помнит о мелочах только в театре.) Когда я вошел, он сидел на краю скамьи и пытался дотянуться гребнем без ручки до меха между лопатками.

Я сказал «разрешите мне», сел у него за спиной и забрал гребень. Некоторое время все шло нормально. Хвархаты много времени тратят на причесывание друг друга. Это общепринято, а я успел набить руку с Гвархой.

На теле хвархатов волосы в разных местах растут под разными углами, и я научился поворачивать гребень в нужную сторону, приспособился расчесывать колтуны, не причиняя боли, и расчесывать более длинные волосы гривки, которая тянется от затылка до конца позвоночника. Я знал, как нажимать на гребень, чтобы ощущение было приятным.

Видимо, мои мысли обратились к Гвархе — или к тому из молодых людей, который швырял меня на пол в ханацинском зале. Я вдруг обнаружил, что моя свободная рука уже не просто слегка опирается на плечо Матсехара, но соскальзывает ниже и ниже. Я массировал — ласкал — толстую плечевую мышцу, постепенно продвигаясь к изумительным шелковым волосам на шее и позвоночнике.

Матс сидел неподвижно, уже не наклоняясь ко мне. Эта поза и напряжение мышцы под моей ладонью, сказали мне, что он испытывает неловкость.

Такая реакция меня удивила, но не очень. Некоторые хвархаты-мужчины не испытывают потребности в сексе. В их культуре в этом нет ничего постыдного, им не нужно лгать или притворяться. Некоторые моногамны. Как Гварха — по большей части. По его словам, частая смена партнеров требует хлопот, несоизмеримых с получаемой наградой. Лучше отдать эту энергию своей карьере, добиться чего-то важного для себя и своего рода. Ну и, наконец, у очень многих хвархатов — у подавляющего большинства — я не вызываю ни малейшего интереса.

Я пробормотал «извини!»и кончил расчесывать его спину, орудуя гребнем, как мог быстрее, и держась нейтрально, а затем встал и отдал ему гребень. Он поблагодарил меня несчастным голосом, опустив голову.

«Забудь, Матс! Ты же знаешь мою репутацию. Я не мог не попытаться, это почти неизбежно. Но больше такого не повторится.»

Он посмотрел на меня с расстроенным видом.

О том, чтобы прикоснуться к нему теперь, не могло быть и речи.

«Не огорчайся», — сказал я, поскольку на главном хварском языке есть почти такое же выражение, но только для них он означает «не будь темным», а не «не будь горьким».

Он продолжал смотреть на меня с той же тоской и молчал. «Поговорим потом», — сказал я и ушел.

После я не видел его дней двадцать. Он явно избегал меня. Но я не собирался за ним гоняться. Я старался подольше заниматься работой и проводить с Гвархой все время, насколько это было возможно.

Как-то вечером Гварха сказал:

«Что происходит между тобой и исполнителем Эйхом?»

Я ответил что-то неопределенное.

Гварха посмотрел на стол перед собой, на игральную доску. Я помню, какая это была игра — эха. Доска из светлого дерева была квадратной с вырезанной решеткой из прямых линий. В месте пересечения линий были углубления для фишек. Фишками служили мелкие круглые камешки, собранные с речных пляжей в краю Эттина. Камешкам полагалось бить из края игрока. В идеале он сам их и собирал. Мастера эхи тратили сотни дней, разыскивая безупречные камешки. Гварха мастером не был и таким свободным временем не располагал никогда. Камешки ему прислала одна из теток.

36
{"b":"1915","o":1}