ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Ее скабрезная вульгарность раздражала. Я не мог не заметить оживленности и радости Фэнни, когда Брайди подошел к ней. Они были замечательной парой, и у меня мелькнула мысль, что, вероятно, это единственный человек, какого я пока встретил, который может оказаться ее любовником. Это заставило меня относиться к нему с уважением, но симпатии не прибавило.

— Грэм здесь? — воскликнул я.

— Напросился, — досадливо произнес Рубинштейн. — Естественно, я не мог ему отказать. Он по-настоящему любит эти мои вещи, и если бы они не стоили денег, приобретал бы их сам. Если бы он мог украсть их, то ухватился бы за такую возможность, потом бы увидел предлагаемое вознаграждение и разрывался бы надвое, не зная, как поступить.

— Какой ты дурак, Сэмми! — крикнула его жена. — Приписываешь всем наилучшие мотивы. Грэм здесь из-за Фэнни. Она работает на него, и тот не хочет, чтобы Фэнни раздавала товары в его отсутствие.

— Когда-нибудь я попаду из-за тебя под суд по обвинению в оскорбительной клевете, — добродушно произнес Рубинштейн. — Грэм даже не знал, что здесь будет Фэнни. И они не обменялись и десятком слов.

— Потому что она уже начала соблазнять Руперта. Раньше она его не знала, для нее он более привлекателен. А поскольку ты здесь, — добавила она, обращаясь ко мне, — у нее будет просто замечательный отдых.

— Руперт Паркинсон — удачная находка Лал, — объяснил Рубинштейн. — Он невесть откуда взялся. Она считает его безупречным.

— Ты сам говорил, что лучшего секретаря не хотел бы! — вспыхнула Лал.

— Да, секретарь он хороший, — согласился он. — И тактичный. Знает, когда отойти в сторону. Но у Лал все метлы чисто метут.

Рубинштейн, сильно любивший вспыльчивую жену, ласково накрыл ладонью ее руку.

— Ты не держал бы его девять месяцев, если не считал, что от него есть толк, — упорствовала она.

Но Рубинштейн засмеялся и произнес:

— Да, он справляется со своими обязанностями. Знающий парень.

После этого мы поднялись в свои комнаты, чтобы отдохнуть, а когда снова спустились вниз, слуги зажигали лампы и расставляли их по холлу.

— Со светом что-то случилось, — раздраженно сказал Рубинштейн. — Руперт только что звонил в деревню, но монтера до утра не будет. Придется потерпеть сельские неудобства.

— Они согласны работать здесь в воскресенье? — удивился Грэм.

— Они представят это одолжением. Что ж, очень жаль. Халат у нас здесь, и я хотел, чтобы вы осмотрели галерею сегодня вечером. Однако придется подождать до завтра.

Вечером ветер стих, но ночью усилился, и дождь барабанил по окнам. Это напомнило мне обо всех вечерах, какие я был вынужден проводить под открытым небом, ночах в условиях позиционной войны, редких ночевках на ничейной земле, даже ночах в своей стране, когда в незнакомой местности, сбившись с дороги, я прятался под живой изгородью до рассвета. Тем приятнее было сидеть у камина в тепле, в золотистом свете ламп. Роуз выразила то, что многие из нас чувствовали, негромко сказав:

— Должно быть, ужасно спать в такую ночь на набережной Виктории. — И поежилась.

— Если там кто спит, то по собственному желанию, — заметил Норман Брайди. — Для паломников к могиле Кристины Россетти и для нищих коек в приюте достаточно.

Тем вечером мы играли в бридж. Фэнни была на высоте; я поймал себя на мысли: «Господи, хоть бы она проигрывала». Моей партнершей оказалась Лал, и ее внимание было так пристально сосредоточено на Фэнни, что она дважды объявляла ренонс, и мы проиграли восемь шиллингов и шесть пенсов. Брайди стал партнером Фэнни, а за соседним столом Грэм, Рубинштейн, Паркинсон и Роуз Пейджет вели гораздо более спокойную и вдумчивую игру. Субботний вечер закончился приятно, с перспективой осмотра галереи на другой день, а проснувшись, мы увидели ясное небо и бледный солнечный свет. Над плоским ландшафтом стелилась легкая дымка, и после завтрака Брайди, меня и обеих женщин повезли играть в гольф. Рубинштейн, очевидно, полагал, что мы жаждем осмотреть галерею, и хотя его сокровищами можно было любоваться при дневном свете, красоту их и производимое ими впечатление значительно усиливал искусственный свет. То утреннее хождение по полю для гольфа, на сей раз в партнерстве с Фэнни, стало у меня единственным светлым воспоминанием о тех днях.

После обеда Рубинштейн дал нам возможность поспать, а потом повел нас наверх, с видом человека, приближающегося к святая святых. Его расположение духа было таким заразительным, что мне казалось — меня попросят надеть шлепанцы, как в Потсдамском дворце, чтобы гвозди в сапогах не царапали натертые полы. Но когда мы увидели выставку, я понял, что любое его отношение к ней было оправданным. Она была больше, чем впечатляющей, она казалась, как выразилась Роуз Пейджет, тревожной. Большинство халатов было надето на восковые фигуры, однако несколько висело на стенах. Сама бесстрастность этих восковых фигур, презирающих нашу цивилизацию, создавала неописуемый эффект. Их чары подействовали на Рубинштейна сразу же. Он медленно ходил от группы к группе, погружаясь в задумчивость. Брайди зорко осматривался, отмечая расположение ламп. Грэм кружил по галерее, будто стервятник над падалью, приближался к цели, насколько смел, склонял лысеющую голову, чтобы прочесть надпись, разглядеть какую-то резную вещицу или вышивку. Кроме этих фигур там находились застекленные ящики с орнаментами, маленькими, изукрашенными резьбой ножами и кинжалами, расшитыми шарфами и церемониальными поясами. Зрители, глядя на расцветки, раскрывали от изумления рот. Сама галерея представляла собой длинную комнату, тянущуюся от фасада к задней части дома. Передние окна были опечатаны и завешены гобеленами. В дальнем конце окна открывались на лужайки, переходящие в террасы разного уровня, они спускались к густому лесу и плодовому саду, под густой зеленью деревьев журчал невидимый сверху ручей.

Я подошел к ящикам и неожиданно с удивлением увидел знакомую пару браслетов.

— Вот оригиналы тех запястий с Рочестер-роу, — сказал я Фэнни.

— Конечно, они у Сэмми! — воскликнула она. — Знаешь, там были очень хорошие копии.

— Они ввели меня в заблуждение, — признался я. — Завидую уверенности знатоков. Думаю, Рубинштейн никогда не ошибается.

Бесцеремонная Фэнни крикнула:

— Сэмми, Саймон хочет знать, ошибаешься ли ты когда-нибудь?

— Если сможешь показать мне хоть одну подделку в моей коллекции, — заявил Рубинштейн, — даю тебе тысячу фунтов.

Грэм вскинул голову.

— Как ты искушаешь богов, мой дорогой Рубинштейн, — усмехнулся он.

Тот уже застыдился своего предложения. Повинен в этой внезапной вспышке был восточный темперамент, которому он, как правило, не давал воли.

— Я не боюсь завершить этот день более бедным, чем начал, — произнес он.

Фэнни взяла меня за локоть.

— Смотри, — прошептала она, и ее взгляд стал настороженным, — Грэм ходит, будто роющаяся в мусорном ящике собака, в тщетной надежде выиграть эту тысячу фунтов.

И действительно, Грэм, слегка раскрасневшийся, что придавало его лицу сходство с раскрашенным пергаментом, склонялся над каждым ящиком, над каждым одеянием в безумной надежде отыскать какой-нибудь изъян.

Глава третья

Появляются кровожадные мысли.

Лал устала и села в кресло возле двери, наблюдая, как Брайди устанавливает свой аппарат. Роуз Пейджет, знавшая о китайском искусстве примерно столько же, сколько о методах Брайди, стояла возле него. Красота и таинственность окружающего, халаты и оружие, носимые на церемониях тысячелетней давности, значили для нее не больше, чем маскарадные костюмы в магазине Селфриджа. Роуз не сводила взгляда с Брайди, и я увидел в глазах Лал странное выражение, словно она тоже находила гораздо больше ценности в живых людях, чем в старинных, вызывающих благоговение вещах.

Она поймала мой взгляд, когда Фэнни пошла посмотреть, чем занят Брайди.

— Я замерзла, — пожаловалась она. — Нам не нужно оставаться здесь. Чай, наверное, готов.

4
{"b":"191531","o":1}