ЛитМир - Электронная Библиотека

Новость подломила Николая. Внутри образовалось тянущая, одинокая пустота. Государь никак не мог оправиться. Даже имена убийц не вызвали у него ярости — одну только горечь.

Император вернулся в Царское.

На перроне его встретили жена и дочери. Уже в машине Николай рассмотрел припухшие веки, красные глаза, россыпь точек лопнувших капилляров на коже под ними. Аликс молча протянула ему сложенный вдвое листок.

«Дух Григория Ефимовича Распутина-Новых из села Покровского» начиналось письмо, но Николай сразу узнал его почерк. Борясь с подступающим к горлу комом, он продолжил читать:

«Я пишу и оставляю это письмо в Петербурге. Я предчувствую, что еще до первого января я уйду из жизни… Если меня убьют нанятые убийцы, русские крестьяне, мои братья, то тебе, русский царь, некого опасаться. Оставайся на твоем троне и царствуй. И ты, русский царь, не беспокойся о своих детях. Они еще сотни лет будут править Россией. Если же меня убьют бояре и дворяне и они прольют мою кровь, то их руки останутся замаранными моей кровью, и двадцать пять лет они не смогут отмыть свои руки. Они оставят Россию. Братья восстанут против братьев и будут убивать друг друга…»

— Я погиб, — вырвалось тогда у государя.

— Я погиб, — шептал он, лязгая сейчас зубами под пуховым одеялом.

Тень несчастного Александра, сербского короля, снова нависла над ним. Застреленный вместе с женой бунтовщиками, он был выброшен обезумевшей толпой через окно на улицу. На обозрение и поругание.

Мертвый Александр забирался Николаю под веки и грозил почерневшим пальцем.

— Господи, помоги мне! — шептал император, распахивая глаза и обливаясь потом.

Сквозь треск горящих поленьев ему чудилось чье-то дыхание. Свет лампы на прикроватной тумбе очерчивал вокруг Николая охраняющий круг, но за его пределами государю померещилось вдруг чужое присутствие. Он подобрался, прижимая затылок к спинке кровати.

— Укрепи и помилуй, — перекрестился Николай и с надеждой покосился на спасительную лампу. Взгляд его упал на предсмертное письмо Распутина, которое белело в ее свете на полированном дереве прощальным приветом из прошлого. Прощальным подарком.

А внутри тумбы, в нижнем ее правом углу хранился еще один.

Кот.

Пугающий и ненавистный.

«Русской земли царь, когда ты услышишь звон колоколов, сообщающий тебе о смерти Григория, то знай: если убийство совершили твои родственники, то ни один из твоей семьи, то есть детей и родных, не проживет дольше двух лет. Их убьет русский народ…»

Стон прорвался сквозь сжатые зубы. Меж висков резануло белой болью. Николай на секунду зажмурился и вновь оказался в помещении с низким потолком. В комнате, оклеенной желтыми обоями в полоску.

В той самой, куда однажды отправила Николая серебристая фигурка и раз за разом возвращала, несмотря на все его старания. В комнате, наполненной звуками выстрелов и стонами умирающих детей. Глухими ударами прикладов и омерзительным звуком, с каким штык проникает в еще теплую плоть.

Царь открыл глаза. Шумно и часто задышал, будто вынырнувший из последних сил пловец.

Николай попытался закричать «Господи, избави!», но из сведенного ужасом горла вырвался лишь краткий всхлип.

Создатель не услышал Николая. Темнота обступала кровать. Бледным фантомом поднималось из нее навязчивое видение. Оно приближалось. Обретало глубину и четкость. Наваливалось на императора. Полосатая стена покрылась пулевыми выбоинами. Что-то вязкое и темное принялось густо сочиться из них. Поверх желтого проступили кровавые пятна.

Государь в бессилии зарычал и что было мочи укусил себя за палец. Видение дрогнуло и померкло. Боль отступила. Внутри сделалось тихо.

Николай замер, боясь шелохнуться. Но тут где-то глубоко в нем взорвалось знакомое и необоримое чувство. Захотелось вскочить с кровати. Сжать в кулаке серебряного кота. Заглянуть еще раз в будущее и не увидеть там проклятой комнаты. Не увидеть всех этих ужасных смертей. Чудовищных картин, о которых он так и не смог никому рассказать, не смог никому доверить: ни Аликс, ни дневнику, ни даже бедному Григорию. А теперь уже и не сможет.

— Прошу тебя, Боже, пусть сейчас все будет иначе! — глухим голосом произнес император и открыл дверцу тумбы.

Кот лежал на дне дешевой кружки с Ходынки.

Николай горько усмехнулся. Когда-то он принял ее хозяина, чудного монгола, за убийцу. Одно время образ азиата даже преследовал государя. В азиате воплотились все его страхи. Глупый, глупый Ники! Ты еще не знал тогда настоящего ужаса, настоящей правды. Что теперь для тебя эта кружка? Всего лишь еще один сувенир из прошлого. А вот то, что лежит в ней…

Государь опрокинул кружку. Кот вывалился на мокрую от пота ладонь. Дрожащие пальцы сжались в кулак.

Сердце гулко ударило. Николай зажмурился и…

Вновь оказался в комнате с низким потолком и желтыми, в полоску, обоями.

Рядом истошно закричала Аликс.

Щелкнул затвор.

Кто-то надсадно закашлялся, и хриплый голос произнес:

— Кончайте их уже…

Император застонал и тяжелым кулаком ударил себя по голове. Еще. И еще раз. Словно выколачивая из нее образы будущего.

Боль вернула его в спальню.

Николай разжал скрюченные пальцы. На ладони остались следы впившихся в кожу ногтей.

— Будь! Ты! — слова натужно выходили из горла. — Проклят! — прохрипел Николай и швырнул фигурку в камин.

Кот ударился о поленце, поднимая сноп искорок.

Император перевел дух.

Вдруг за спиной ему послышалось тихое движение. Николай затравленно обернулся. В полутьме комнаты зыбко и размыто шевелилась портьера. Не отрывая от нее взгляда, государь нащупал на тумбочке кружку.

Шаг за шагом, ступая босыми ногами по ковру, император приближался к окну. Он не думал о том, что вместо оружия сжимает дурацкую посудину. Что стоит только позвать, громко крикнуть — и в спальню ворвутся верные офицеры из царского конвоя. Николай желал в тот момент лишь одного — отдернуть чертову штору.

Пальцы коснулись цветастого жаккарда. Николай замахнулся случайным орудием и резким движением отодвинул ткань.

За портьерой было пусто. В подернутом инеем стекле отражалось перекошенное и бледное лицо насмерть перепуганного человека. А за окном, у горизонта, темноту земную и небесную начинала разделять узкая багровая полоска позднего рассвета.

Что-то оглушительно грохнуло за спиной.

Николай развернулся и, не глядя, на звук, швырнул кружку.

Прежде чем она ударилась о каминную полку, государь понял — это был не выстрел. Это треснули в очаге дрова. Противное, истерическое хихиканье вырывалось из горла, и он не мог его остановить. Государь зажал рот ладонью.

— Ваше величество? — флигель-адъютант осторожно просунул голову сквозь узкую щель приоткрывшейся двери.

— Ступайте, князь, — махнул рукой Николай, смущенно кривя губы. — Просто кошмар.

— Вам нездоровится? — тревожно спросил адъютант. — Кликнуть лейб-медика?

— Не стоит тревожить Евгения Сергеевича в столь ранний час, — проронил государь, медленно опускаясь на кровать. — Лучше разбудите Алексея Егоровича. Пусть подаст мне свежую ночную рубаху и распорядится постелить на диване в библиотеке. — Николай поежился и покосился на портьеру. — Здесь ужасные сквозняки.

— Сию минуту! — козырнул флигель-адъютант и помчался в комнату старичка-камердинера.

Николай накинул на плечи одеяло и принялся ждать сухую пижаму.

Дрова в камине догорали.

***

Мысли, тревожные и завораживающие, не давали заснуть. Ходики показывали уже половину четвертого ночи, но сон не шел. Александр Федорович лежал на спине, вглядываясь в невидимый в темноте комнаты потолок, и слушал их мерное тиканье. В механический звук убегающих секунд вплеталось ровное дыхание спящей рядом жены.

Керенский, стиснув зубы, четвертые сутки боролся с острым желанием вернуть Орла антиквару Райли. И если беспокойные мысли удавалось еще обуздать, то справляться с этим скребущим изнутри чувством становилось все труднее.

33
{"b":"191542","o":1}