ЛитМир - Электронная Библиотека
…Мне до нее
Как до луны,
Совсем другие
Ей нужны…
Кого она…

Стремительно сбежав по лестнице, Олив промчалась через гостиную; мотив все настойчивее звучал у нее в ушах. У входа в первый шатер она остановилась как вкопанная.

Под звуки небольшого, но, вне сомнения, профессионального оркестра по затянутому парусиной полу скользило с десяток молодых пар. В углу возле барной стойки топтались юноши, оставшиеся без девушек, а шестеро буфетчиков едва успевали смешивать коктейли и откупоривать шампанское.

– Гарольд! – требовательно выкрикнула она в сторону танцующих. – Гарольд!

К ней, доверив свою партнершу другому, направился рослый восемнадцатилетний парень.

– Привет, Олив. Как там отец?

– Гарольд, ради всего святого, что здесь…

– Эмили – чокнутая, – примирительно сказал он. – Я всегда тебе говорил: у Эмили не все дома. Мозги набекрень. Это не новость.

– Но что здесь происходит?

– Здесь? – Он с невинным видом огляделся. – Да ничего особенного: эти ребята приехали вместе со мной из Кембриджа.

– Но… танцы!

– А разве кто-то умер? Не пропадать же этому…

– Скажи, чтобы расходились, – потребовала Олив.

– С какой стати? Кому они мешают? Ребята не поленились приехать из Кембриджа…

– Это просто недостойно.

– Да они в голову не берут, Олив. У одного парня сестра отмочила такой же номер, только не до, а после. В наши дни это не редкость.

– И музыкантов отпусти, Гарольд, – твердо сказала Олив, – или я пойду к твоему отцу.

По всей видимости, он решил, что какая-то мелочь на фоне организованных с таким размахом торжеств не способна повредить семейной репутации, но ему пришлось подчиниться. Дворецкий в глубочайшем смущении распорядился убрать шампанское, и молодые люди недовольно, нога за ногу, стали перемещаться под более гостеприимный шатер темноты. Оставшись наедине с тенью – с витавшей над домом тенью Эмили, – Олив присела в гостиной и задумалась. На пороге тут же возник дворецкий:

– Мисс Олив, прибыл мистер Блэр.

Сжавшись, как пружина, она вскочила:

– К кому?

– Он не сказал. Прибыл – и все тут.

– Передайте ему, что я здесь.

Вошел он скорее с рассеянным, нежели подавленным видом, кивнул Олив и опустился на стул у рояля. Ей хотелось сказать: «Иди ко мне. Положи голову вот сюда, бедненький. Не горюй». Но ее душили слезы, и она промолчала.

– Через три часа, – спокойно заметил он, – можно будет купить утренние газеты. В киоске на Пятьдесят девятой.

– Это неразумно… – начала она.

– Я не какой-нибудь бесчувственный чурбан, – перебил он, – но сейчас меня больше всего занимают утренние газеты. Потом вежливой чередой потянутся молчаливые родственники, друзья и деловые партнеры. Само происшествие, как ни странно, меня ничуть не волнует.

– Я бы тоже по этому поводу не расстраивалась.

– Даже хорошо, что она сделала это вовремя.

– Может быть, тебе стоит уехать? – От волнения Олив подалась вперед. – Отправляйся в Европу; шумиха скоро утихнет.

– Утихнет. – Он посмеялся. – Такие вещи не утихают. За мной до гробовой доски будет тянуться насмешливый шепоток. – Бреворт застонал. – Дядя Гамильтон направился прямиком в сторону Парк-роу[6], чтобы обойти редакции газет. Вот что значит виргинец: он неосторожно бросил в присутствии кого-то из редакторов старомодное словцо «розги». С особым нетерпением ожидаю именно этот номер. – Он замолчал. – Как там мистер Каслтон?

– Он будет благодарен, что ты приезжал о нем справиться.

– Да я, собственно, не за этим. – Бреворт помялся. – Хочу задать тебе один вопрос. Скажи, ты согласишься завтра утром выйти за меня в Гринвиче?

Целую минуту Олив неудержимо летела в пропасть; у нее с губ сорвался невнятный шепот; рот открылся.

– Я знаю, ты хорошо ко мне относишься, – быстро продолжил он. – Вообще говоря, одно время мне даже казалось, что ты в меня чуточку влюблена, уж прости за такую самонадеянность. Как бы то ни было, ты действительно очень похожа на девушку, которая некогда меня любила; может статься, ты… – Покраснев от смущения, он мрачно закончил: – Как бы то ни было, ты мне очень нравишься; если у меня и были какие-то чувства к Эмили, они, можно сказать, улетучились.

В голове у нее стоял такой лязг и трезвон, что она испугалась, как бы этого не услышал Бреворт.

– Ты сделаешь мне огромное одолжение, – продолжил он. – Господи, я понимаю, это безумство, но что может быть безумнее сегодняшних событий? Пойми, если ты станешь моей женой, в газетах появится совершенно другая история: все решат, будто Эмили уехала из-за нас с тобой, и посмеиваться станут не над кем-нибудь, а над ней.

В глазах Олив блеснули слезы негодования.

– Видимо, нужно делать скидку на твое уязвленное самолюбие, но ты, надеюсь, понимаешь, что такого рода предложение для меня оскорбительно?

У Бреворта вытянулось лицо.

– Извини, – выдавил он через мгновение. – Наверное, я полный идиот, если такое задумал, но для мужчины невыносимо на всю жизнь потерять чувство собственного достоинства по прихоти девушки. Теперь я вижу, что прошу невозможного. Извини.

Встав со стула, Бреворт подхватил свою тросточку.

Он пошел к дверям, и сердце Олив забилось где-то в горле; ее, вместе с гордостью и щепетильностью, захлестнуло мощной, неодолимой волной самосохранения. Шаги Бреворта уже доносились из коридора.

– Бреворт! – окликнула она и, вскочив, бросилась следом.

Он обернулся.

– Бреворт, как называется та газета, где неосторожно высказался твой дядюшка?

– Какое это имеет значение?

– Если позвонить прямо сейчас, они еще успеют переписать репортаж! Я скажу, что мы с тобой этим вечером поженились!

III

В Париже есть определенный круг, представляющий собой не что иное, как разношерстное продолжение американского общества. Входящие в него люди сотнями нитей связаны со своей страной; их развлечения, причуды, взлеты и падения читаются как раскрытая книга друзьями и родными, не покидающими Саутгемптон, Лейк-Форест или Бэк-Бей. По этой причине все адреса Эмили, которая во время своего предыдущего вояжа по Европе перемещалась вместе с континентальными временами года, становились достоянием гласности; но теперь, после несостоявшегося венчания, когда она отплыла из Нью-Йорка, следы ее потерялись уже через месяц. Изредка она писала отцу; изредка доходили слухи, что ее видели в Каире, в Константинополе, реже – на Ривьере; вот и все.

Как-то раз, год спустя, мистер Каслтон повидался с дочерью в Париже, но, как он потом признался Олив, эта встреча оставила у него лишь чувство неловкости.

– Было в ней нечто такое, – туманно сказал он, – отчего казалось, будто… будто на уме у нее много всякой всячины, до которой мне не дотянуться. Она не дерзила, нет, но держалась натянуто, как автомат… О тебе спрашивала.

При всей надежности тылов – трехмесячный ребенок, великолепная квартира на Парк-авеню – у Олив дрогнуло сердце.

– Что именно она сказала?

– Порадовалась за вас с Бревортом, – ответил он и добавил для себя одного, не сумев скрыть досаду: – Хотя ты сделала лучшую партию в Нью-Йорке, а она пробросалась…

С той поры минул не один год, и как-то раз голос секретаря в телефонной трубке спросил Олив, не смогут ли они с мужем заехать в тот же вечер к мистеру Каслтону. Они застали старика в библиотеке, когда тот взволнованно расхаживал из угла в угол.

– Что ж, этого следовало ожидать, – гневно заявил он. – Люди не стоят на месте; никто не стоит на месте. В этом мире можно либо подняться, либо скатиться вниз. Эмили предпочла скатиться вниз. Сейчас она где-то у самого дна. Доводилось ли вам слышать о человеке, которого мне отрекомендовали… – он сверился с каким-то письмом, – как «распутного бездельника по фамилии Петрокобеско»? Сам он величает себя «принц Габриэль Петрокобеско» из… неизвестно из каких мест. Письмо это прислал мне Холлэм, мой доверенный человек в Европе, и вложил в конверт вырезку из парижской «Матэн». Судя по всему, полиция предложила этому господину покинуть Париж, и в немногочисленной свите, отбывшей вместе с ним, была замечена молодая американка, мисс Каслтон, «по слухам – дочь миллионера». На вокзал их доставили под конвоем жандармов. – Дрожащими пальцами он передал газетную вырезку и письмо Бреворту Блэру. – Что ты на это скажешь? Как низко пала Эмили!

вернуться

6

Парк-роу – улица на Манхэттене, где традиционно располагаются редакции основных нью-йоркских газет. В XIX в. получила прозвище Газетный ряд.

3
{"b":"191579","o":1}