ЛитМир - Электронная Библиотека

Вместе они рвали горькую жеруху по краям глубоких заболоченных луж и выдергивали из сухой земли мелкую фиолетовую морковь. На трубчатых цветках клевера выступали капли медвяного нектара, а студенистые семена мальвы на вкус напоминали орехи. Под зазубренными листьями прятались крохотные землянички, а за частоколом шипастых стеблей зрели сладкие ягоды ежевики. Джон слизывал с пальцев кроваво-красный сок, и демон у него в горле наслаждался вкусом и ароматом.

— Млеко этих цветов утоляет любую боль, — сказала матушка на маковом лугу, расположенном высоко над долиной. — Нужно подмешать его к снадобью. Совсем чуть-чуть, имей в виду. Иначе человек впадет в дурманное безумие.

Бутень одуряющий был столь же опасен.

— Потянешь посильнее — и один из нас упадет замертво.

Джон испуганно отдернул руку, но матушка рассмеялась.

— Еще нельзя вырывать из земли мандрагору, — задышливо проговорила она. — И загадывать самое заветное желание на четырехлистном клевере. И верить каждой старой сказке, которую услышишь.

Она имела в виду ведьму, разумеется. Но Джон вспомнил слова Эфраима Клафа про «чужих» и вновь обратился мыслями к неведомым краям, где они с матерью жили до возвращения в деревню. А за тайной прежнего их местопребывания крылась еще одна тайна. Размытый образ, чьи черты так и не обрели отчетливости. Джон лишь однажды спросил у матушки, кто его отец. Она ответила с такой горечью, что он больше не решался спрашивать. Я так этого и не узнала, сказала Сюзанна. Он лгал даже насчет своего имени…

Каждый день они поднимались все выше. На западе тянулся изогнутый дугой Хребет с усеянными овцами склонами. От подножья гор простирались на запад и юг болотистые пустоши Равнин. Скалистый холм Зойленд-Тор вздымался среди изрезанных водоотводными канавами плоских пастбищ, над которыми плыли дымы далеких торфяных пожаров.

В Зойленде останавливался Христос, сказал как-то преподобный Хоул. Вместе с Иосифом Аримафейским Он посадил там тёрн. На болотистых пустошах, по словам Джаспера Риверетта, ныне паслись стада диких буйволов, оставленных здесь римлянами. К югу простиралась долина Бакленд с рассыпанными вдоль извилистой реки деревушками. Чем выше Джон забирался, тем дальше видел — и наконец, когда они с матерью поднялись к непролазным колючим чащам на самом верху, перед ними открылся вид на всю долину.

Джон никогда еще не видел так далеко и даже не представлял, что такое возможно. Он медленно скользил взглядом по изгибам реки — сначала широкие, они становились все ýже и ýже, а потом и вовсе сливались в тонкую серебристую нить. В самой дали вздымалась гора, на гребне которой стеной стояли деревья, а в широком разрыве деревьев виднелась крохотная сторожка. Потом мальчик различил между двумя приземистыми привратными башнями здание огромных размеров.

Казалось, оно силится прорвать густую зелень, похожее на гигантскую каменную птицу с распластанными крыльями, отчаянно пытающуюся взлететь с земли. Ярусы окон поднимались к широкому плато крыши, где теснились дымовые трубы, башенки, шпили и разновеликие купола, или спускались в невидимые внутренние дворы. Из-за здания торчала высокая остроконечная башня — точно кинжал, воткнутый в небо. Церковный шпиль, подумал Джон и повернулся к матери:

— Что там такое?

— Усадьба Бакленд, — коротко ответила она.

— Там живет сэр Уильям?

— По всей вероятности. В долине его вот уже одиннадцать лет никто не видел.

«Ну надо же, одиннадцать лет, — подивился Джон. — Вся моя жизнь».

— Да и в самой усадьбе его мало кто видит. Он запрещает слугам смотреть на него. Я так слышала.

Мальчик снова уставился на здание, заскользил напряженным взглядом по выступам и карнизам, словно надеясь хоть мельком увидеть неуловимого сэра Уильяма. Но крошечных оконцев было так много, аж в глазах рябило. Еще одна тайна, подумал он. Как матушкина книга. Как имена растений. Как Кэсси.

Вон она, далеко внизу, в своем ярко-белом чепце, идет через луг и исчезает в буковой роще. Потом внимание Джона привлекло другое движение. На Двухакровом поле крохотная фигурка швыряла невидимые камни в пугало Хакстейблов. Джон улыбнулся: а здесь никакой тайны нет. Чемпион Бакленда по метанию камней опять упражняется.

Теперь они упражнялись вместе. Каждое воскресенье после церкви Джон с Абелем стояли у нового колодца и кидали камни в старый. Они с силой запускали свои снаряды по низкой дуге, метясь в полуразрушенную стенку, или высоко подбрасывали мелкие камешки, стараясь попасть в рассохшееся ведро.

— Держи локоть выше, — наставлял Джона белокурый мальчик. — И под конец резко швыряй кистью. Вот так.

Он сгибал его руку под нужным углом. Кэсси, сидевшая на траве за ними, подсчитывала промахи и попадания и, в зависимости от настроения, поддразнивала или подбадривала:

— Ты в церковь целился, Джонни? Или хотел добросить камень аж до Флитвика?

Насмешки и похвалы девочки вгоняли Джона в краску. Абель выразительно закатывал глаза. Из старого колодца тянуло запахом сырого савана, словно своими играми они возмущали темную воду внизу. Когда солнце поднималось выше, они переходили в тень и выбирали мишенью Слезы Святого Клодока: высоко подбрасывали свои снаряды так, чтобы те падали на голые участки земли. Джон собирал камни и украдкой поглядывал на Кэсси, снимавшую чепец или обмахивавшую ноги подолом коричневого платья.

Они кидали камни, пока у них не начинали ныть руки от усталости, а потом присоединялись к Сету, Тобиту и Дандо. Когда жара становилась нестерпимой, дети все вместе шли по окраинной тропе, огибали Двухакровое поле и пробирались сквозь живую изгородь, пользуясь тайным лазом Джона. Они пили воду из желоба, черпая ладонями, с хохотом брызгались друг в друга, а потом укрывались в тени буковой рощи. Джон сидел между Абелем и Кэсси, незаметно обмениваясь с ней взглядами, пока Абель и остальные судачили о всякой всячине. Разговор обволакивал, окутывал, словно плащ, сотканный из слов самой деревней Бакленд: что за коричневые бутылки купил старый Хоули у погонщика лошадей на другой день после Благовещения; как Мэдди Оддбоун нагуляла брюхо от мужика из Флитвика; как Джон Лэмб в очередной раз помирился с Джинни…

Покой Джона нарушало лишь присутствие Эфраима. Старший мальчик насмешливо закатывал глаза и презрительно кривился всякий раз, едва только он открывал рот. Но остальные дети просто пожимали плечами или делали вид, будто ничего не замечают. Кэсси молча кусала почерневший ноготь. Почему у нее синяк все не сходит, недоумевал Джон. Так длились дневные часы. Потом раздавался колокольчик Марпота, созывающий на молитву истинно верующих.

Молельщики ходили в черных куртках и черных бриджах без пряжек и пуговиц, в черных шалях и черных юбках. Каждое воскресенье, ближе к вечеру, они собирались в длинном приземистом доме в самом конце луга: Чаффинги, семейства Джима, Элизы и Эфраима Клаф, Фишроуки и почти все Фентоны. За темными деревянными ставнями они пели псалмы, стоя на коленях, слушали проповеди Марпота и определяли наказания провинившимся.

— Их раздевают догола, — сообщил Абель Джону в одно из воскресений. — Мне Кэсси сказала.

Перед глазами Джона возникло запретное видение: Марпот, срывающий с Кэсси коричневое шерстяное платье. Бледное веснушчатое тело девочки.

— Дают только простыню прикрыться, — продолжал Абель. — В раю не носят одежды, говорит Марпот. И едят только плоды деревьев. А пьют одну воду.

Дандо Кэндлинг кивнул:

— Мой папа говорит: если Марпот так любит рай, чего ж он сам не расхаживает нагишом?

— А может, и расхаживает, — вмешался в разговор Сет.

Мальчики захихикали. Из приземистого дома доносился голос Марпота:

— И сказал Господь Моисею, говоря: если женщина имеет истечение крови, текущей из тела ее, то она должна сидеть семь дней во время очищения своего. И всякий, кто прикоснется к ней, нечист будет до вечера. И все, на что она ляжет в продолжение очищения своего, нечисто; и все, на чем сядет, нечисто…

9
{"b":"191585","o":1}