ЛитМир - Электронная Библиотека

Федор Басманов сделал шажок. Остановился. Потом еще шаг, и уже его ладонь почувствовала сильные пальцы царицы. Мария поднялась и ступила навстречу боярину. А он, уже не в силах совладать с искушением, крепко держал ее в своих руках. На ковер полетело одно платье, потом упало другое. Вот оно, наконец, и исподнее, которое позволено видеть одному Ивану Васильевичу, и в чем-то Федька дотянул до самого государя.

Не оставалось уже сил, чтобы противиться желанию, и Федор Басманов опрокинул царицу прямо поверх платьев, которые сделались постелью, и брал Марию с отрешенностью преступника, которому пожаловали последнее желание.

— Сильнее! Еще! Еще! Хорошо! — только шептала царица Мария.

Больше у царицы Федор Басманов не был, а встречая в коридорах ее ледяной взгляд, не переставал удивляться — та ли эта женщина, что извивалась под ним с такой горячностью.

Однажды к Федору Басманову подошел князь Вяземский и тихо поинтересовался:

— Ну как тебе царица? Вправду хороша женка у Ивана Васильевича?

Пересохло в горле от страха у постельничего. Не думал он, что его тайна станет достоянием красавца Вяземского.

— Что ты говоришь такое?! — искренне возмутился Басманов. — Бога на тебе нет!

— Да есть Бог, смотри, — охотно показал Афанасий нательный крест. — Ты не бойся, никому не скажу. Я сам к ней захаживаю. Не баба, а огонь! Ее страстью только печи во дворце зажигать.

— А обо мне как узнал? — малость успокоился Басманов. — Царица сказала?

— У Марии потайная дверь в покоях есть, так она ее в тот день для меня открыла.

— Не видал я дверь.

— Не видал потому, что она эту дверцу занавеской прячет. Приоткрыл я занавеску малость, а ты на царице как демон прыгаешь. Подождал я немного за дверью, когда ты свои порты заберешь, а когда ты ушел, я к ней явился.

— А царица что? — подивился Федор.

— Приняла она меня, как и прежде. Не мог я уйти, обиделась бы государыня.

— А дальше чего?

— Хм… Дальше чего? Целовала меня шибко, так что ее и на меня хватило.

И, усмехнувшись, ушел, оставив озадаченного Басманова наедине со своими мыслями.

Пиры, которые стали проводиться у царицы, уже ничем не отличались от тех, какие в свое время проходили на царской половине дворца: и плясунов не меньше, и веселье такое, что кипятком льется через край, но главное— девок было не меньше. И если ранее царь подбирал девиц сам, то теперь он доверял вкусу Марии Темрюковны. Все отобранные девицы чем-то напоминали царицу: были, как правило, чернявые, худосочные, с тонкими талиями, да такими, что можно переломить двумя пальцами; не уступали девки царице и в темпераментности — были так же горячи, как вскипевшее молоко. И царь уже без стеснения после каждого пира указывал пальцем то на одну, то на другую девицу. Они вы порхали из-за стола с легкостью вечерних мотыльков и следовали за царем с той покорностью, с какой невольницы идут за своим повелителем.

Не все знал Иван о своей супруге и совсем уж не догадывался о том, что часто этот пир продолжался без него, а главным хозяином был князь Афанасий Вяземский. Царица прогоняла девок, закрывала комнаты и наедине пировала с красавцем. И князю не верилось, что час назад Мария была холодной, как лед на Клязьме, а сейчас покорна, как рабыня, и ласкова, как домашняя кошка. Мария ласкала князя Вяземского с тем жаром, о котором не подозревал и сам Иван Васильевич, и нерастраченная нежность водопадом обрушивалась на голову Афанасия Ивановича, грозила завертеть, затопить его в водовороте разбушевавшихся страстей.

— А ежели царь прознает? — шептал Афанасий, погрузившись в мягкие покрывала. — Убьет?

Нежным прикосновением Мария Темрюковна гасила опасения князя.

— Не убьет! Не посмеет! Я сама ему голову отверну.

Афанасий улыбался. Это было близко к правде: если кто и мог справиться с Иваном Васильевичем, так это такая фурия, как царица.

Не оторвет Иван голову своей супружнице, не под силу. А если и надумает столкнуться с царицей, то разобьется хрупкой скорлупой о ее характер, который ничем не уступал в прочности броне ратника.

Легче стало Афанасию Ивановичу, авось и вправду государь не засудит.

И сам князь Афанасий Вяземский тоже не знал всей правды о царице. Видно, гулял в ее крови такой бес, который не давал Марии Темрюковне покоя, вот оттого стала она засматриваться на молодых окольничих боярской Думы, и месяца не прошло, как она сумела поменять шесть любовников из ближайшего окружения царя, которые теперь поглядывали на Ивана Васильевича совсем другими глазами— как-никак познали жену самого самодержца всея Руси!

За первые полгода совместной жизни у Марии Темрюковны было не меньше любовных связей, чем у Ивана Васильевича в холостое время. Казалось, государя совсем не заботило благочестие жены, если его что-то и волновало, так это женская половина дворца, до отказа наполненная прехорошенькими девицами.

* * *

Ненадолго царя смутила смерть митрополита Макария, который являлся духовником Ивана и оставался последним человеком, который, нахмурив брови, мог высказать государю обидную правду. Иван Васильевич побаивался сурового старика с детства, хотя митрополит не драл его за уши, не шлепал за шалости по мягкому месту, но мог пригрозить венчальному отроку Божьей карой, отчего у государя надолго пропадало желание баловаться. Митрополит Макарий смотрел всегда на Ивана Васильевича так, как будто из поднебесья, переродившись в карие глаза, взирал на отрока сам Господь. И с уходом Макария государь подумал о том, что не существует уже на земле той силы, которая способна была бы осудить его. Иван Васильевич был выше всех, выше епитимьи, наложенной на него, и только небо могло быть ему судьей.

Некогда митрополит казался Ивану всесильным, как может быть не ограниченной в своей власти Господня воля: суровый старик изгонял из храма и наказывал отступников, крестил язычников и по-отечески журил царицу, и вот сейчас в дубовой домовине лежало только подобие великого старца.

Еще год назад при одном его появлении в монастырях трепетала вся братия, игумен сгибался последним послушником, а прочие старцы видели на челе митрополита печать Святого Духа.

В малолетстве государя митрополит Макарий был безраздельный господин, а бояре, обращаясь к святителю, частенько путали слова — «государь» и «владыка»; митрополит был таким же батюшкой для московитов, каким Василий Третий был для своих холопов, и ни один вопрос в боярской Думе не проходил мимо пытливого ума благочестивого монаха. Макарий карал и миловал, рвал грамоты о мире и принимал послов с челобитной. Если кто и обладал полной властью при малолетнем государе Ваньке, так это был московский митрополит Макарий.

Величие владыки отпевали при витых пудовых свечах, в просторном притворе Благовещенского собора. Почивший митрополит был безмятежен и тих. Если чего и не хватало в храме, так это его могучего баса, от хрипотцы которого трескались соборные фрески. Не поднимется митрополит, так и будет лежать, несмотря на громкоголосое пение церковного хора. Теперь уже не добудиться, навсегда присмирел митрополит.

И первый раз за последний год Иван Васильевич отменил молодецкий пир, а девкам наказал не появляться во дворе, пока благочестивый дух митрополита Макария не отойдет на суд в небеса. Вместе со всеми государь тянул: «Аллилуйя!» — ив ретивости не уступал певчим. Два раза он приложился рукавом к глазам, видно, было что вспомнить государю, а так чего ему тосковать! А потом по-прежнему сделался торжественным и строгим.

Хоронили митрополита всей Москвой, с колокольным звоном и с великим шествием, и это погребальное торжество совсем не походило на скромное бытие благочестивого старца. Если и отряжался Макарий в епитрахиль, так это на великую службу, а так, по-обычному, шастал в простом рубище по Москве.

Таким и запомнился Ивану митрополит.

Опустели митрополичьи палаты: дьяконы разбежались, а послушники, оплакав смерть своего благодетеля, разошлись по сторонам, только остался в комнатах владыки запах ладана да по углам оплавленные свечи в лампадках. А в келье митрополита мелко билась в потолок чадящая струйка. Душа Макария предстала мерцающим огоньком и успокоится только на сорок первый день, когда догорит последняя капля воска.

107
{"b":"191605","o":1}