ЛитМир - Электронная Библиотека

Сам Лукьян некогда ехал на смотр при оружии, в шеломе с сагайдаком, с саблей да с рогатиной, под ним был вороной аргамак, которого не стыдно было бы выставлять и на царском смотре, а жалованье за месяц такое выплачивали, что и за пять не прогуляешь.

Позахудал род Скуратовых-Бельских. Размельчал. Была у отца некогда надежда на Тимофея, старшего из сыновей, что поднимет фамилию, стряхнет с нее налипший навоз, да вот беда — утоп в позапрошлую весну! А Гришка непутевым вырос — все девок за титьки щиплет да порты на плетнях дерет. Ни степенности в нем, ни разума. Хорошо было бы, если б дослужился до десятника да не пал бы в первом бою.

Рубленая колода оказалась с трещинкой — защемило зад Лукьяну Степановичу, да так больно, словно кто-то копьем ткнул. Ойкнул старый служивый с досады и, привстав, отодрал от подштанников рваный клок. Хмыкнул неладно хозяин и подумал, что нужно наказать сенной девке, чтобы приладила на драном месте заплату, негоже дворянину с дырой на заднице по деревне шастать.

— Вот что я тебе, Гришка, скажу, надежды у меня на тебя никакой. Ты и сейчас вот сопливый ходишь, как тебе девки себя целовать дают? Утер бы соплю! — Послушался Гришка батеньку, растер ладонью липкую зелень по щеке, а потом отер пальцы о рубаху. — И вправду через месяц служба твоя будет! В недоросли пойдешь. Служи государю верно, а ежели случится сеча, так башку понапрасну под пули не подставляй, — научал старый отец сына. — И еще помни о том, что мы Бельские! Свое начало мы ведем от самих Вениаминовичей. Если оно посмотреть, так мы в родстве с самим царем будем! Поначалу предки наши в Литве служили, а потом Федор Иванович Бельский выехал на Русь, вот от этого корня и пошли ростки.

— Видать, наши ростки самые маленькие, — взгрустнулось Григорию, — остальные Бельские в Думе заседают, царя слушают.

Отвесил Лукьян Степанович оплеуху сыну.

— А ты о ростках вольно так не рассуждай. Наши предки ого-го где были! Если хочешь, чтобы тебя не Гришкой всю жизнь звали, а по отчеству величали, в чины тогда выбивайся, на глазах у государя будь, вот тогда и воскресишь нашу славу. Я-то до больших чинов не дослужился, государя только с Постельного крыльца вместе с остальными стольниками и дворянами видел. А ежели получилось бы у тебя к государю пробиться, порадовал бы тогда ты мое сердечко на старости лет.

Гришка совсем не обратил внимания на отцовский подзатыльник, стряхнул шапку о колено, насадил ее на острый затылок, как на кол, и сплюнул через щербину между зубами себе на лапоть.

— Заприметит меня, батенька, государь. Видит Бог, заприметит!

Батенька умер через год, оставив в наследство сыну совсем новые сапоги и кучу нужных наказов, которые невозможно было бы исполнить даже в том случае, если бы Гришка проживал ни одну, а три жизни. И поэтому единственно что оставалось — это надеть батьки подарок и позабыть про все наказы.

Служба поначалу у Григория не пошла. Полковой воевода, оглядев ладную фигуру отрока, произнес:

— Бельский?.. Хм… С топором, стало быть, заявился. С таким оружием только на большую дорогу выходить.

— Возьми во дворец, воевода! — взмолился Григорий.

Подивился наглости недоросля воевода, однако отвечал с улыбкой:

— Во дворец захотел? Хорошо, будешь при печниках во дворце. Да не лыбься, дурак! До царского дворца я еще долго тебя не допущу, будешь рубить дрова и свозить их на царский двор, а еще кое-где по хозяйству помогать — котлы скрести и мусор за город вывозить.

И все-таки назначению Григорий Скуратов был рад — могли бы отправить в дальний уезд стоять на вратах, а то и вовсе сторожить татей. А тут все-таки Москва! Вот и пригодилась батюшкина фамилия. От печников до Думной палаты совсем рядышком будет.

Малюта был невысокого росточка и выделялся среди прочих отроков своей кряжистой фигурой. Ноги растопырку, спина чуть согнута, будто держал на себе отрок исполинскую бочку и передвигался так осторожно, словно опасался расплескать содержимое и испортить казенный кафтан. Зато силы Григорий был недюжинной и поднимал на себя такую вязанку дров, которой хватило бы и на четверых. А печники, смеясь, рассказывали о том, как однажды Гришка нагрузил подводу дров и старая лошаденка, не справившись с ношей, надорвалась на половине пути и издохла, тогда Бельский впрягся в воз сам и тащил за собой поклажу на кремлевский холм. А в другой раз, забавляя народ на ярмарке, поднимал над головой валуны до десяти пудов весом. Именно тогда и разглядел его дворцовый тысяцкий, определив в караул у Челобитного приказа.

Уже двадцать годков минуло Гришуньке, а женат он не был. Взглядом Малюта обладал шальным, от которого шарахались все дворцовые девки, опрокидывая от страха коромысла с ведрами, роняя противни с пирогами.

А тысяцкий иной раз чесал седой затылок:

— Я тебя, Гришка, во дворец забрал, облагодетельствовал, а ты здесь всех баб перепугал, с такими глазищами только на помосте топором махать! Может, тебя в подручные к Никите-палачу определить? — не шутил воевода.

— Помилуй Христа ради, батюшка, не делай из меня заплечных дел мастера! Навоз буду убирать, спальни чистить, но в заплечные мастера не пойду.

— Ты бы хоть женился, авось и взгляд бы твой потеплел, а то как на бабу посмотришь, так она рожать готова.

Как ни старался Гришка, а только взгляд его не теплел, похорохорится иной раз перед девахой, выставит себя петухом, а та и в слезы. Видно, и помер бы Григорий Лукьянович бобылем, если бы не давний обычай московитов возить засидевшихся в девках дочерей по деревням. Посадит иной отец перезрелую дочь на телегу и, проезжая по селениям, орет во все горло:

— Поспело, созрело, кому надобно?! Поспело, созрело, кому надобно?!

Подходят бобылки, прицениваются, и непременно всякий раз находился охотник на залежалый товар.

Григорий повстречался с Парфенией через день после того, как отстоял у Благовещенской лестницы недельный караул. Впереди его ожидал отпуск в несколько дней, и он, помаявшись в Москве от безделья, решил поехать в деревню.

Миновав Живодерный двор, выехал на Ордынское поле, поросшее бурьяном и чертополохом, а далее прямиком на Тверскую дорогу, к которой спускалась Ямская слобода. Селение было крепкое, одних дворов сотни две. А скота и вовсе не сосчитать: когда пастух выгонял коров на луг, то на добрый час стадо могло перегородить всю дорогу.

— Созрело, поспело, кому девка надобна?! Созрела, поспела, кому девка надобна?! — Отрок правил телегой, на которой, подмяв под себя пук соломы, тряслась девица лет двадцати пяти. — Эй, служивый, баба в хозяйстве нужна? — орал малец, заприметив Гришку. — На все руки мастерица: прядет, ткет, кружева такие плетет, что засмотришься. Щами закормит! Когда борщ варит, так к нам на запах вся деревня сбегается. Лучше тебе и не сыскать, — напирал отрок, разглядев на лице Скуратова малость замешательства.

Малец походил на купца, который во что бы то ни стало хотел всучить бросовый товар простофиле-покупателю.

— Если она такая мастерица, что же она в девках-то задержалась? Перестарок ведь! — приглядывался к дивчине молодец, как покупатель к товару, с тем расчетом, чтобы сбить цену.

Девка была круглолицая и пышна. Как раз такая, какие особенно нравились Григорию. Одно седалище занимало половину телеги и, свесившись с края, грозило плюхнуться на землю.

Девка жевала стебелек ромашки и напоминала добрую корову, а смышленые глазищи остановились на веснушчатом лице Скуратова-Бельского. Баба словно примеривалась — а каков же молодец на вкус?

— Ты посмотри на девицу, служивый! Разуй зенки поширше! — спрыгнул с телеги отрок. — Как кругла! Как мясиста! Если бы она мне не была сестрой, так сам бы женился! Такие телеса, как у Парфении, еще и поискать нужно! Двадцать верст проехал, а такой бабы, как моя сестра, так и не увидел.

— Двадцать верст проехал и нигде ей женихов не сыскалось?

Баба и вправду была для хозяйства справная — нагружай на нее хоть телегу дров, все выдержит! А пронести в руках бочку с водой, так это и вовсе пустяк. Такая баба для мужа опора.

110
{"b":"191605","o":1}