ЛитМир - Электронная Библиотека

Услышат первые ряды меткое словцо, оброненное палачом, заликуют мужики, дивясь, и волной, словно от камня, брошенного в воду, разнесут шутку на потеху во все стороны.

А язык у Никитки-палача был богат: детину с толстой шеей он упрекал в том, что топор не сумеет осилить такую крепость; про тонкошеего молвил, что топор здесь ни к чему и куда сподручнее перешибить его соплей.

Площадь гоготала так, что, не зная о том, что здесь состоится казнь, можно было бы подумать, что в стольную забрели заезжие скоморохи и поставили себе цель задушить всех собравшихся смехом.

И совсем неожиданно, под громкий хохот толпы, Никитка-палач опускал топор на осужденного, гоготанье не умолкало даже тогда, когда заплечных дел мастера сгребали кровавые обрубки в корзину.

Никитка-палач был такой же достопримечательностью Москвы, как двуглавые орлы на шпилях башни или как толпа нищих, выпрашивающая подаяние по воскресеньям у Чудова монастыря, или как зимний базар на Москве-реке, как колокольный звон, который каждый день созывал на заутреню, и каждому приезжему показывали толстую фигуру палача; не забывали знакомить с Никиткой и иноземных послов, которые обычно после такой встречи становились намного сговорчивее.

Прямо под Гостиной комнатой был лаз, который начинался низенькой чугунной дверью, спрятанной в самом углу, и уходил так далеко под землю, что Скуратову всякий раз думалось о том, что он выводит к котлам чертей. И только попутав по каменным тоннелям, верилось, что это не преисподняя, а еще один город, который был спрятан поглубже от людских глаз, где великими князьями были заплечных дел мастера.

По обе стороны от тоннелей были комнатенки, где томились узники, многим из которых уже никогда более не увидеть света. Комнаты дышали зловониями, были темны, и только стоны в тяжкое дыхание показывали, что здесь томятся люди.

Раз в день тюремщики оглядывали темное царствие, обходили дозором бесконечное число комнат и, выпотрошив из казематов мертвецов, складывали их в одну большую кучу, а потом, привязав камень покрепче, сбрасывали в Москву-реку.

Ни отпевания, ни погребального колокола.

Пыточная была просторная, ярко освещалась факелами. В центре комнаты дыба, а веревка такова, что может выдержать и двадцати пудового детину; в углу тлел костер, над которым крепилось огромное бревно, служащее ложем для обреченного, и заплечных дел мастера вращали гигантский коловорот, поджаривая свою жертву, как если бы это была разделанная баранья туша.

На одной из стен была закреплена лестница, к которой привязывали жертву, растягивая ее при этом веревками в разные стороны так, чтобы выскакивали суставы. У самого входа на огромном столе лежало с полдюжины клещей — от самых маленьких до неподъемных; гвозди, кинжалы, шипы, металлические колодки с впаянными в них гвоздями, сковороды и даже металлическая корона, которой венчали особенно несговорчивых.

Часто Никитка-палач сам допрашивал осужденных, а это ему было куда интереснее, чем по приказу дьяка вбивать в стопы непутевого разбойничка гвозди. Никита подходил к допросу со знанием: долго водил татя по коридорам, заставлял вслушиваться в крики, которые доносились едва ли не из каждой комнаты, а потом приводил в главную свою резиденцию — Пыточную.

Разговаривал Никитка всегда неторопливо, никогда не повышал голоса и всякий раз улыбался, когда замечал, какой трепет на татя наводили клещи и металлические скалки.

Чаще дело до пыток не доходило, но уж если случалось, то тут Никитка показывал все свое умение, пробуя на бедняге едва ли не все имеющееся у него снаряжение.

В этот раз доискиваться должен был Малюта Скуратов. Думный дворянин неделями мог не вылезать на поверхность, он сам казался порождением подземных сил. Эдакий князь тьмы!

Малюта хозяином вошел в Пыточную, строгим взглядом заставил пригнуться Никитку, и палач, разглядывая носки сапог, на всякий случай прочитал спасительную молитву.

— Где же этот супостат, что царицыной смерти желал, Никитушка?

— Приведите злодея! — распорядился Никитка-палач.

Через минуту два подручных ввели в Пыточную мужичонку. Настолько слепенького, что было удивительно, в чем держится у него душа.

Хмыкнул неопределенно Малюта Скуратов.

— Я-то думал, что приведут злодея ростом сажени в две, под самый потолок! У которого вместо кулаков по булыжнику… А это и не тать… а комар какой-то!

Заплечные мастера загоготали, и хохот умолк под самым потолком, гулко спрятавшись в углах, распугав при этом паучихе семейство.

— И комары бывают страшны, Григорий Лукьянович. Кусаются!

— Так кого ты, тать, укусить хотел? Сказывают, царицу извести желал? Аль не так?

— Неправда это, господин. Истинный Бог, неправда! — божился мужичонка.

— А тогда для чего лягушку в кармане держишь? — беззлобно полюбопытствовал Малюта.

— То другое совсем, государь, вот истинный Бог, другое! Лягушка нужна для того, чтобы баб к себе приворожить.

— Это как же? — живо поинтересовался Малюта.

— А вот так, господин. Беру я лягушку с болота, да побольше и чтобы пупырышков на ней было не счесть. Чтобы зеленая была с рыжими пятнами, как ржа! Потом сунешь ее под живот и носишь так целый день, а после этого варишь с чертополохом. Затем косточки лягушачьи под порог избы кладешь той бабе, которую приворожить желаешь.

— И много ты приворожил?

— Много, — гордо отвечал мужичонка, — почитай третью лягушку варю, а с каждой по десяток косточек и наберется. Вот и считай… Да десятка три наберется!

— Ишь ты чего удумал, провести нас захотел, — усомнился Никитка-палач, — баб приплел! Григорий Лукьянович, может, этого ротозея плетьми разговорить?

— Плетьми, говоришь? Давай! Лучше лекарства я и не припомню.

Мужичонку подвесили за руки, и два подручных лупили его так, что кожа сходила со спины и кровавыми струпьями падала на пол.

Мужик матерился, орал, что не было в лягушке волхования, что желал приворожить к себе баб, но палач с аккуратной размеренностью продолжал и продолжал опускать на кровавую спину узкую плеть. А когда тело превратилось в кровавое месиво, вылил на язвы ведро соленой воды.

Малюта Скуратов был само терпение. Он в который раз задавал один и тот же вопрос, а мужичонка, сплевывая на пол кровавые сопли, говорил о том, что если и хотел кого приворожить, так это Маньку с Пушкаревой слободы.

Хлопотное это дело — вести сыск.

Малюта Скуратов повелел привести и Маньку. Дали поначалу бабе с десяток розг, показали клещи, которыми обычно палачи тянули жилы, и перепуганную до смерти девку приволокли в Пыточную. Никита видел, что сейчас девица готова была поддакнуть чему угодно: спроси у нее Григорий Лукьянович, часто ли она видится с сатаной — три или четыре раза на дню? И девка без колебаний скажет: четыре. Какого цвета хвост у чертей? И Манька скажет: рыжий.

Спеклась девка, вот сейчас самое время правду искать.

Манька пялилась на огромные железные крюки, торчащие в самом углу, и, видно, предполагала худшее, а Малюта улыбнулся девке, как парень на гулянье, и мило спрашивал:

— Испугалась, девица?

— Как же не испугаться, Григорий Лукьянович, когда страх-то какой! По темени подвальной шла, так все коленки подкашивались, думала, помру со страху.

— Это еще что, красавица. Мы тут утром несговорчивого вот на этот крюк повесили, — кивнул Малюта ка острый прут, торчащий из стены, — так он два дня помучился, а к заутрене третьего дня и помер. Эх, царствие ему небесное, славный был отрок! А какой скорняк! Царице сапоги мастерил. Мне вот сапоги сшил. Ты посмотри, красавица, — выставил Малюта под нос девице ноги, — посмотри, какая красота вышла! А какой рисунок! Такого ладного шития теперь не встретить. Не умеют шить мастера, как этот скорняк. Такие у него руки были, что в пяти поколениях другого такого не встретишь. Искусный был мастер! — сокрушался Григорий Лукьянович. — Да вот без рук остался. Укоротил их Никитка-палач по самые плечи. Кто бы мог подумать, но душегубец оказался, хотел царицу жизни лишить. Под стельки Марии Темрюковне волосья подкладывал, извести ее хотел! А руки его мы на площади прибили, у Лобного места. Вот так оно и бывает, голубушка. Что-то я смотрю, девица, ты совсем с лица сошла. Тебе чего бояться, если ты государыне порчи никакой не желала? А вот хахаль твой, видно, сгубить государыню хотел. Косточки лягушачьи в кармане таскал. А может, и ты в этом повинна?

113
{"b":"191605","o":1}