ЛитМир - Электронная Библиотека
* * *

В этот день было не по-зимнему ясно. Через белый кисель облаков синими лоскутами проглядывало небо, и даже легкая поземка, которая начиналась уже с обедни, не могла нарушить праздника. Целый день звонили колокола, и перед церквами раздавали щедрую милостыню.

С Постельничего крыльца на всю Ивановскую площадь глашатай прокричал, что Иван надумал венчаться на царствие шапкой Мономаха, яко цезарь. Новость быстро разошлась по окрестностям, и к Москве потянулись нищие и юродивые. Они заняли башню у Варварских ворот и горланили до самого утра. У Китайгородской стены была выставлена медовуха в бочках, и стольники черпаками раздавали ее всякому проходящему. Стража не мешала веселиться — проходила мимо, только иной раз для порядка покрикивала на особенно дерзких и так же неторопливо следовала дальше.

Уже к вечеру в столицу стали съезжаться архиереи, которые заняли митрополичьи палаты и жгли свечи до самого утра. Даже поздней ночью можно было услышать, как слаженный хор из архиереев тянул «Аллилуйю», готовясь к завтрашнему торжеству. Священники чином поменьше явились на следующий день. Они останавливались на постоялых дворах, у знакомых; и когда все разом вышли, облаченные в нарядные епитрахили, к заутрене, Москва вмиг утонула в золоченом блеске. Казалось, что солнце рассыпалось по земле небольшими кусочками и они засияли на одеждах священников.

Столица не помнила такого великолепия. В соборах и церквах щедро палили свечи, а на амвонах пели литургию, и до позднего вечера на папертях жался народ.

Успенский собор был наряден. Со двора караульщики выгребли снег, уложили его в большую гору, а потом, на радость ребятишкам, залили водой. На ступеньках собора выложили ковры, а дорожки посыпали песком и устлали цветастой тканью. Из царской казны всем дворовым людям выдали праздничные кафтаны, и казначей Матвей, придирчиво оглядывая царское добро, зло предупреждал:

— Смотри, чистое даю! Чтобы и пятнышка на рукавах не оставил, если замечу, повелю на дворе выдрать.

Митрополит Макарий[24] успевал привечать гостей и отдавать распоряжения. Он чинно прогуливался по двору и ругал нерадивцев:

— Шибче подметай! Чтобы и сору никакого не осталось, а то машешь, будто у тебя не руки, а поленья какие! Потом Красное крыльцо в шелк нарядите, да чтобы цветом как заря был!

И торжественно, величавой ладьей, уплывал далее.

У лестницы, как обычно, толпились дворовые, ждали распоряжений, не смея проникнуть в терем, жадно глотали каждую новость, выпущенную ближними боярами!

— Царь-то наш после утренней литургии спать лег и только вот проснулся… Сказывают, к столу печенки белужьей пожелал и киселя. Говорят, сегодня царь праздничные пироги раздавал со своего стола. Начинка мясная и с луком, затем квас был яблочный. Пирог, что царь послал боярину Басманову, холоп в снег обронил, так боярин велел распоясать его, так и стоял он на площади посрамленный. Если государь прознает про то, что его угощение в грязь обронили, в немилость Басмановы попасть могут.

— А до того ли теперь государю! Венчание на царствие завтра. Сказывают, для этого случаи кафтан из Индийской парчи сшит, а мастерами из Персии бармы царские обновлены.

К обеду мороз стал крепчать, но с крыльца никто не уходил, хотя последние распоряжения были уже сделаны. Людям хотелось быть рядом с государем и знать обо всем, что делается в Кремле.

Через казначея узнали, что из царской казны в палату было отнесено несколько ведер золотых монет. Кто-то сказал, что это для раздачи милостыни, и у Кремлевского двора нищих поприбавилось. Мастерицы резали льняные полотна и заворачивали в лоскуты мелкие монетки, на Конюшенном дворе конюхи готовили лошадей для торжественного выхода: вплетали пестрые ленты в сбруи, украшали коней нарядными попонами.

Оживление в Кремле было до самого вечера, и при Свете факелов челядь сновала по двору то с ведрами, то со свечами, спешила сделать последние приготовления.

Раз у Грановитой палаты появился сам Иван. Он подозвал к себе пса, потрепал его по лоснящейся холке, почесал живот. Могло показаться, что все происходящее не имеет к нему никакого отношения. Царь зевнул и так же неторопливо вернулся обратно в палаты. Челядь при появлении Ивана застыла и ожила только после того, как он скрылся за дверьми. Если и был здесь кто-то невозмутим, так это стража, которая не дрогнула ни при появлении Ивана, ни при его исчезновении. Стражники казались такими же ленивыми, как пес, который ненадолго выполз из конуры: лень было стряхнуть даже белый иней, который тонкими ниточками садился на их усах.

День перед венчанием на царствие Иван Васильевич решил начать с благодеяний. Вместе с Иерархами он ходил по тюрьмам и жаловал амнистией татей. Даже душегубцам со своих рук давал серебряные гривны на пряники. Караульники стояли по обе стороны от государя и зыркали по углам, готовясь пустить тяжелые бердыши в нерадивого.

Иерархи источали в тюрьмы благовония, и душистый ладан изгонял из тесных скудельниц злых духов, прятавшихся по углам.

Тюремные дворы наполнялись прощенными, и бывшие узники долго не поднимались с колен, провожая юного самодержца.

Трапезничал в этот день Иван Васильевич по-особенному торжественно. Полтораста стольников стояли у праздничных столов перед иерархами и держали на блюдах изысканные лакомства, заморские угощения, готовые в любую минуту подлить в кубки архиереев белое или темное вино. Иван Васильевич ел мало, только едва прикасался к каждому блюду, основательно остановился только на шестой смене, когда подали осетра, запеченного в сметане с яйцами. Царь с аппетитом съел огромный кусок у самой головы, а оставшееся велел разослать боярам. Иерархи ели не спеша, со значением, торопиться еще не время. Венчание состоится только вечером. В Успенском соборе сооружали огромные стулья, на которых сидеть царю и митрополиту.

Иван Васильевич насытился, встал из-за стола, и тотчас вслед за государем поднялись иерархи.

Венчание на царствие происходило в Успенском соборе, который по случаю был особенно торжествен: иконы украшены бархатом и золотом, огромные свечи ярко полыхали, и сам собор казался тесен от многого скопления люда. В первом ряду стояли иерархи и игумены, за ними ближние бояре, затем иноземные послы; у самого входа сгрудились стольники, стряпчие, московские дворяне, а уже за дверьми прочий люд.

Иван Васильевич вошел в храм в сопровождении митрополита. Дьяки несут Животворящий Крест, венец и бармы, следом архиерей ростовский, а затем, поддерживаемый под руки боярами, — Иван. Народ потеснился, пропуская государя, и, когда до стула оставалось несколько саженей, бояре смешались с толпой, и государь с митрополитом остались вдвоем.

Митрополит Макарий ступень за ступенью поднялся на возвышение и, расправив полы рясы, опустился на стул. Государь Иван стоял ниже митрополита на три ступени. Стоял покорно, как послушный сын перед властным отцом или как робкий послушник перед строгим игуменом. Но Иван Васильевич не был ни тем, ни другим. Отца он не знал, а на чернеца не походил. Звучала литургия, и слаженный хор пел «Многие лета», выдавая царю здравицу. Бояре умело подхватывали мелодию, и она, наполненная множеством голосов, не умещалась в тесноте и через приоткрытую дверь рвалась наружу, а там ее уже многократно усиливал многоголосый хор.

Пение иссякло, а Иван Васильевич по-прежнему стоял перед митрополитом. Вот владыка поднял руку и поманил государя, приглашая присесть на свободный стул. Видно, простил престарелый отец блудного сына, позволив ему приблизиться. И разве возможно не простить, видя такую покорность.

Иван Васильевич поднял голову.

Множество кровей, намешанных в нем, оставили на его лице след. Царь был красив. Греческий профиль достался ему в наследство от Софьи Палеолог[25] и делал Ивана похожим на византийского императора. Холодный взгляд ему подарила литовка мать; чуть роскосые глаза достались от предка татарина; имя у него было еврейское, вера — греческая, но самодержец он был русский. В его жилах текла не кровь, а некий дьявольский коктейль, он мог делать его рабски покорным, но покорность эта всегда граничила с приступами необузданного бешенства. Сейчас в нем победила кровь смирения, доставшаяся от русских князей, которым приходилось ездить в Золотую Орду за ярлыком на княжение; только сейчас судьей был не всесильный хан, а митрополит московский.

вернуться

24

Митрополит Макарий (1482–1563) — митрополит московский с 1542 г., под его влиянием Грозный принял титул царя в 1547 г.

вернуться

25

Софья Палеолог (?— 1503) — племянница последнего византийского императора Константина IX, с 1472 г. жена великого князя Московского Ивана III, этот брак способствовал провозглашению Русского государства преемником Византии.

15
{"b":"191605","o":1}