ЛитМир - Электронная Библиотека

Толпа ахнула и поспешно расступилась, пропуская громадину в центр круга, где продолжали стоять на коленях посадские жалобщики. Следом за этим медведем вели еще двух. Последний зверь был особенно крупен и возвышался над остальными медведями на половину туловища. Он был лохматым, черным, как сажа, и в сравнении с отроками, которые вели его на цепи, казался горой. Исполин медведь то и дело останавливался, задирал голову вверх и принюхивался. Средний медведь был не такой огромный, но верткий, и если бы не тяжелая цепь, которая то и дело сдерживала его шаг, он пробрался бы через заслон и ушел восвояси.

В центре огромного круга оставались только жалобщики, медведи и конюхи. Круг ощетинился рогатинами и не хотел принимать в себя челобитчиков.

— Да что же это делается-то?! — кричал детина. — Неужто медведями травить станут?

Медведи, приученные к таким забавам, показывали нетерпение, озираясь на хозяев, и если бы не цепь, которая раздирала ноздри адской болью и досадно осаждала каждый шаг, они бы уже уняли свою злобу.

— А может, постращают да и отпустят? — надеялся Нестер, пытаясь вжаться в тесноту круга. — Упаси, Господи! Упаси меня, Господи!

Федор Басманов продолжал озирать царскую площадку, наблюдая за тем, как шаг за шагом медведи приближаются к жалобщикам, которым уже некуда было отступать, и острые бердыши жильцов беспощадно кололи, выталкивая мужей на середину круга.

Федор Басманов дважды свистнул, и, подчиняясь привычной команде, а может быть, осознав желанную свободу, медведи мгновенно ринулись на просителей, и звучание цепей грозным предупреждением заставило их рассыпаться в разные стороны.

В два прыжка медведь настиг детину, ударом растопыренной лапы разодрал ему череп и мгновенно подмял под себя. Хрустнули сломанные кости, и детина умолк. А медведь стал аппетитно слизывать кровь с мертвого лица.

Крики о помощи перекрывали громкий хохот — это веселился Иван Васильевич, он даже привстал с царского места, чтобы получше разглядеть потеху. А черный медведь, поднявшись на задние лапы и размахивая передними, словно провинциальный артист желал понравиться важным вельможам и оттого злобствовал особенно, — вспарывал мужикам животы когтистой лапой. Третий медведь, самый маленький и верткий, догонял челобитчиков, раздирал им лица и сразу терял интерес.

Силантий видел, как Нестер оступился, он еще успел заметить его глаза, полные ужаса, и сразу живая огромная туша накрыла его, растоптав лапами. Царская площадка наполнилась мольбой о помощи, предсмертными стонами, руганью — вокруг посмеивалась челядь, а сверху Иван потешался над беспомощностью холопов. Кто-то пытался защищаться, закрываясь руками, но это только будоражило зверей, и новый приступ хохота доносился на царскую площадку, когда медведь единым ударом лапы срывал с лица кожу.

Силантий попытался пробраться через выставленные колья, но караульщики, разодрав на нем кафтан, вытолкнули вновь к медведям.

На царской площадке застыли трупы, стоном исходили покалеченные; с неестественно заломанными за спиной руками помирал Нестер. Медведи все не унимались, разгоряченные свежей кровью, они трепали даже мертвых.

Силантий увидел смерть в виде рыжего медведя, который уже поднялся во весь рост, чтобы навалиться на него всей тушей. Силантий видел окровавленную пасть, большие черные злобные глаза. Он даже успел рассмотреть небольшую плешь на рыжей шерсти около самого уха, видно, полученную зверем в одном из поединков. Силантий почувствовал, как замер двор, чтобы сполна насладиться предстоящим зрелищем; мгновение понадобилось Силантию, чтобы оторвать надорванный рукав и бросить его прямо в злобную морду зверя. Медведь сграбастал «подарок» лапами, потеряв всякий интерес к отроку. По двору прокатился не то вздох разочарования, не то выдох облегчения.

А медведям скоро наскучила забава, они отошли от поверженных отроков и, слизывая кровь и мозги с волосатых пастей, уселись в кругу.

На Красной лестнице уже не слышно было государева смеха, царь устал от веселья и, поманив к себе Федора Басманова, наказал:

— Трапезу готовь!

— Слушаюсь, государь, — удалился Федор выполнять распоряжение Ивана.

Царь еще некоторое время сидел, рассчитывая увидеть продолжение забавы, но медведи уже заскучали, безразлично созерцали груду побитых тел, дворовую челядь и самого Ивана Васильевича. Государь поднялся и, постукивая жезлом по мраморным плитам, скрылся во дворце. Следом за царем потянулись и ближние бояре.

Рынды расторопно ухватили трон и поспешили вослед Ивану Васильевичу.

Когда Красное крыльцо опустело, конюхи, крадучись, добрались до цепей и, разрывая медведям ноздри, потянули за собой.

— Как ты медведя-то ловко обманул! — подивился один из конюхов. — Когда он на тебя пошел, думал, подомнет под себя, а ты вон как… выкрутился! Честно говоря, жаль мне вас было, когда мы медведей привели. А если смеялись, так не от веселья, а от страха. На твоем месте и я могу быть, если самодержец осерчает, — и он, потянув цепь, повел за собой рыжего присмиревшего медведя, который сейчас, напоминая послушную собачку, следовал за своим хозяином. Силантию уже с трудом верилось, что еще минуту назад в его когтистых лапах была смерть. Только кровь на морде, которая еще не успела запечься, и шерсть, торчащая во все стороны грязными красными сосульками, напоминали, что это действительно так.

Разомкнулся послушно строй ратников, и сотник, который еще недавно велел наставлять на жалобщиков рогатины, подошел к Силантию, бестолково стоящему посреди площадки, и повинился:

— Не по своей воле, отрок. Забава эта такая у государя. Может, квасу желаешь испить? Он у нас ядрен!.. А может, вина хочешь, так это мы мигом!

— Вина! — стал помалу отходить Силантий.

Один из караульщиков принес братину, доверху наполненную рубиновым вином, и Силантий, приложившись к ней пересохшими губами, пил жадно, взахлеб, глотал хмельную влагу большими глотками, а она не хотела проваливаться вовнутрь, все стекала по белой сорочке кровавыми густыми струйками. И когда наконец питие было одолено и Силантий почувствовал, что его стало забирать хмельное веселие, он криво улыбнулся и, возвращая братину ратнику, признался:

— Пасть-то у него в крови была, когда он на меня шел. Думал, смерть моя пришла, никак не ожидал, что на государевом дворе Богу душу отдавать придется. Однако поживу еще! — И уже совсем невпопад: — Может, душу бес у меня забрал?

Ратники переглянулись и отошли в сторону — видать, умом тронулся. После царских забав такое случается.

Убиенных жалобщиков уже складывали на телеги. Рядком, один подле другого. На камнях оставались лужи крови, и дворовые тотчас посыпали их опилками. Набралось двенадцать душ, которые уместились на две телеги, тринадцатым был Нестер.

Силантий подошел к сотоварищу. Тот едва дышал и, глядя прямо перед собой, узнал склоненное бородатое лицо.

— Силантий… вот и жалобу я царю подал… Кто бы мог подумать… — Лицо у Нестера было рвано, видать, кровь вытекла почти вся, и сейчас через раны она проступала каплями. — Не думал, что так кончу… Эх! Детишек не успел нарожать, вот об чем жалею. А ты к Яшке Хромому возвращайся. Царская милость хуже немилости разбойника. Скажи ему, что клятву нарушил потому, что я в дороге сгинул, а так бы и сам пошел к…

Выдохнул глубоко Нестер и помер, а дрожащие руки Силантия сами собой потянулись к его лицу, чтобы прикрыть застывшие веки.

Два чубатых отрока из царской челяди вели промеж себя разговор, то и дело поглядывая на Силантия.

— …Медведь взгляда человеческого страшится, вот от того глаза и дерет. Лапищами за затылок схватит и кожу на зенки натягивает… Сгинули грешные, спаси, Господь, их невинные души!

Послушал Силантий челядь и пошел со двора.

* * *

Анастасия Романовна находилась у себя в тереме, когда услышала громкие голоса и следом за этим раздался грозный медвежий рык. Царица откинула в сторону занавесь и приникла к оконцу: перед Красным крыльцом, на царской площадке, три медведя яростно раздирали толпу посадских, которые пытались спастись бегством. Однако далеко убежать они не могли, всюду натыкались на рогатины караульщиков. На крыльце царил праздник: смеялись бояре, покатывалась от радости челядь, но больше всех веселился сам государь, которого уже проняла веселая слеза, а он все не унимался и перстом тыкал в медвежью забаву.

31
{"b":"191605","o":1}