ЛитМир - Электронная Библиотека

Если чего-то не хватало в знойный липовец, так это дождя, да такого, чтобы остудил землю, иначе изойдет она жаром, а то и вовсе заполыхает алым огнем.

День Ивана Купалы явился вместе с дождем, да таким обильным, что тотчас напоил иссохшую землю, залатав ее многие трещинки, сумел разгладить шероховатую поверхность. Земля похорошела, сполна испила живой воды, но выпавшего дождя хватило еще на то, чтобы обмыть запылившийся лик и предстать на праздник не древней старухой, а девицей-красавицей. Каждый листок в лесу задышал прохладой, каждая былинка в поле окрепла, испив влаги, потянулась к солнцу.

Ливень застал девок в лесу, когда они с охапками сорванного папоротника возвращались в посады. Только одной из них удалось разглядеть папоротниковый цвет, распускавшийся раз в год на мгновение для того, чтобы приоткрыть девице свою тайну. Гром, прозвучавший предостережением, когда тонкая девичья рука потянулась к белому цвету, заставил многих застыть в суеверном страхе перед весельчаком Купалой. Так и стояли бы они посреди большой поляны, скованные страхом и неведомым предчувствием, если бы не разверзнулось небо и не обрушило на смельчаков потоки стылой воды. Вызовом самому Купале казалась девичья ладонь, дерзко сжимавшая белый цвет.

Следующий день был не по-утреннему душен, в если бы не капли, которые затаились во впадинках листьев, могло показаться, что дождя не было совсем.

К празднику Купалы готовились даже старики. Самым почтенным предстоит высечь огонь из дерева. Это будет живое пламя. Иван Купала другого не признает. И смотреть на быстрые руки старца нужно в благоговейном почтении, чтобы даже громким словом не нарушить священнодействия.

А дед быстро и умело натирает тоненькую палочку, извлекая из расщепленной колоды огонь. Сначала дерево зайдется тоненькой робкой струйкой дыма, а потом, подкормленное легким пухом, вспыхнет разом, окрасив колоду в темный угольный цвет.

День Ивана Купалы начинается именно с первым огоньком, тогда вокруг сразу все придет в движение, в лесу станет тесно от веселого смеха и радостных песен. Не бывает праздника Купалы без огня, как не может быть ночи без звезд.

Девки в вышитых сорочках, опоясанные чернобыльником и венчальными венками из ромашек, не уступая парням в лихости, прыгают, взявшись за руки парами, через костер, который бушует и сердито потрескивает и, простирая алые горячие пальцы к небу, готов сорвать платьице с каждой девицы.

Грешен Иван Купала!

И когда совсем стемнеет, берег реки вспыхнет тотчас множеством костров, которые покажутся плывущими суденышками на убегающих водах Неглинки.

Лишь одно место московиты обходили стороной. Оно находилось на реке Яузе, в темном лесу, недалеко от Спасо-Андроньевского монастыря, и даже молитвы чернецов не могли вытравить из него застоявшуюся скверну. Христиане поговаривали, что летает там баба на метле, а из грибов растут в тех дебрях только поганки и мухоморы, которых поедают кикиморы и лешие. Рыбаки плевали трижды в сторону, когда спускались по Яузе на лодчонках, а охотники не ленились делать огромный крюк из боязни столкнуться с нечистой силой.

Правда, поговаривали, что живет в этих местах один пустынник, который праведными молитвами очищает поганые места, поправ своей святостью все темные силы. Вот оттого ни одна нечисть к нему и пристать не может. Святой он, вот поэтому и растут подле его хижины белые цветы.

Если и нарушают раз в год эту заповедную глухомань, так только на праздник Ивана Купалы, когда девки в белых платьях, подобно загонщикам во время охоты, окружают дурное место огнем, а затем дымом, будто святым ладаном, вытравливают всякую нечисть. И сказывают, что покрывается та поляна светляками, и такой вой стоит над лесом, что хоть уши затыкай, а потом долго в тех местах ветер не может разогнать зловоние. А еще старики глаголили, что обитают в тех местах птицы с длинными и голыми шеями, приученные рвать человеческое мясо, и если зайдет в те места путник, то обратно уже не выберется, так и сгинет в лесу безымянным.

В Москве знали, что в прошлые времена, когда Василий блаженный был молод, то посмел нарушить заповедность проклятого края и пошел в лес один. Сутки он плутал в многовековой чаще, а когда наконец выбрался на дорогу, бродячие монахи увидели старика — он был сед. Блаженный так никогда и не вспомнил, какая неведомая сила сумела вывести его из заколдованного леса.

В то время, когда парни прыгали через костер, а девицы молчаливо шли за венками вдоль тихой Неглинки, Иван Васильевич тешился в ласках с Анастасией Романовной. Знахарки знали, что месяц благоприятный и самое время, чтобы зачать наследника, и если царица обрюхатится на Ивану Купалу, то жизнь его будет протекать долго и счастливо.

Спина у Ивана Васильевича была мокрой от пота, рубаха прилипла к груди, но дикое желание не угасало. Царь видел заостренный подбородок суженой, ее кожа при ласковом свете свечей казалась матовой. Сейчас царица была особенно красива, а тихое постанывание еще сильнее разжигало в нем желание. Наконец он, обессиленный, опрокинулся на спину и пожелал:

— Наследника мне роди, царица! Коли сумеешь… поставлю храм в угоду святой Анастасии! Если девка будет, — царь малость подумал, — тоже хорошо. Ожерелье тогда немецкое тебе подарю. Мне его посол дал, крест там золотой с рубиновыми каменьями.

— Спасибо, государь, только ты мне и без ожерелья дорог.

Иван Васильевич поднялся, неторопливо надел кафтан. Он хотел позвать боярина, чтобы тот натянул ему сапоги, но, посмотрев на царицу, раздумал:

— Пойду я, государыня, бояре меня заждались.

В сенях уже третий час томились ближние бояре, однако будить государя не смели и, набравшись терпения, ожидали, пока Иван Васильевич пробудится. Когда дверь распахнулась и появился царь, бояре радостно встрепенулись:

— Будь здоров, батюшка.

— Иван Васильевич, здравия тебе желаем, — ниже других согнулся дежурный боярин.

Государь сел на царский трон, бояре породовитее уселись на лавку, чином поменьше устроились на скамью. Иван Васильевич обратил внимание на то, что Захарьины сидели к трону ближе, потеснив Шуйских. И для всех прочих стало ясно, что теперь навсегда пролегла вражда между двумя большими боярскими родами.

Иван Васильевич со скукой на лице слушал доклады бояр. Окольничий Челобитного приказа говорил о том, что прошлой ночью в Москву на Ивану Купалу прибыли бродяги, которые запрудили многие улицы и сделались хуже воров, выпрашивая милостыню.

— Бродяг из города гнать, если будут сопротивляться, то лупить нещадно, — распорядился Иван.

— Еще у Спасских ворот нашли двоих убиенных, видать по всему, зарезали в драке.

— Что делать думаете?

— Неподалеку есть ночлежка, там живут нищие. Сегодня пошлю туда караульщиков, пусть порасспрашивают, авось кто объявится.

— Яшку Хромого изловили? — вдруг спросил Иван.

— Нет, государь, ищем. Всем караульщикам наказали, чтобы смотрели на бродячих монахов, а кто из них долговяз и хром на левую ногу, пусть волокут в Пыточную, а уж там и разбираться будем…

Бояре переглянулись. Вряд ли царь Иван знал об истинном величии Яшки Хромого. Поймать его куда труднее, чем представляется. Каждый смерд готов укрыть его под своим кровом, если уж не из любви к разбойнику, то из-за страха перед его могуществом. Яшка не однажды уходил из-под самого носа караульщиков, и всегда в этом исчезновении чудилось нечто колдовское. Его невозможно было ухватить, как нельзя взять в горсть воду, Он, подобно тонким струям, просачивался между пальцев, оставляя мокрую пустоту. Яшка Хромой видел и слышал всех нищих и бродяг, которые захаживали в стольную. И если пожелал царь совладать с Яшкой-разбойником, то сначала нужно повывести всех бродяг и нищих, а заодно и бродячих монахов, которые Шастают на больших дорогах и орудуют пострашнее любого татя. Иногда кажется, что Яшка аж в Думе сидит, а иначе откуда злодею известно, что в приказах творится?

— Государь, здесь бы по-другому надо, — поднялся Иван Шуйский, едва не зацепив рукавом бобровую шапку сидящего подле Григория Захарьина. — На башне Гордей живет, Циклопом прозванный, он среди бродяг и нищих чем-то вроде окольничего будет. Слышал я, что этот Гордей не ладит с Яшкой Хромым. Вот если бы их натравить друг на друга, тогда и нам не пришлось бы вмешиваться.

35
{"b":"191605","o":1}