ЛитМир - Электронная Библиотека

Василий вернулся домой под вечер. Шуба лежала на санях дорогим красивым зверем, и порывы ветра безжалостно теребили густой длинный мех. Казалось, проснется сейчас диковинный зверь и ускачет с саней прямиком в лес.

Грех было не обернуться на такое чудо, вот и вертели мужики головами, провожая взглядами запряженные сани.

На свой двор Василий пришел гордый. Бросил сенной девке на руки шубу и повелел:

— Травами обложишь, чтобы моль не истребила вещь. — А конюху сказал: — Коня в стойло. Завтра я на этом красавце у двора появлюсь.

Лукерьи в этот день во дворце тоже не было: отпустила своих боярышень и девок царица. Видно, любились государь с государыней в этот день с утра до вечера, а иначе чего им от опеки спасаться? Вот завтра всех к себе и призовут, как натешатся.

Лукерья была одной из сенных девок царицы и считалась у нее любимицей. Именно она заплетала Анастасии Романовне косу, она же и ленту вплетала. Сама Лукерья была дочерью окольничего из дворянского рода, предки которого во дворце служили стряпчими и стольниками. Однако отец Лукерьи пришелся по нраву царю Василию Ивановичу, который и сделал его окольничим. Именно он и привел потом во дворец десятилетнюю Лукерью, которую поначалу определили держать над царицей балдахин, а потом девица была допущена в покои государыни и стелила постелю.

Анастасия Романовна не однажды отмечала старание дворянки, которая и косу бережно заплетет, и звонким голосом не обижена: как запоет, так не только в палатях, псари во дворах слышат. А прошлым летом подарила царица девке платок, который выткала сама. Так теперь Лукерья его с головы и не снимает.

Дважды царица брала Лукерью с собой на богомолье, где поставила ее старшей среди сенных девушек, а однажды доверила нести на блюде кику.

Василий поднялся на крыльцо. В кармане лежал махонький пузырек с ядовитым зельем (так и прижигал грудь, словно сам отравы испил!). Да ежели Лукерье захотеть, так она разом чародейством царицу заморит. Плеснет малость из горшочка зелья на перины — и не станет Анастасии Романовны.

Призадумался Василий Дмитриевич. Чин окольничего — это по-доброму, от него только шаг до боярина. Хоть сам из худородных, а кто знает, может и до боярской шапки дотянешься.

Лукерья уже вышла на крыльцо, чтобы встретить мужа. Привечала большим поклоном как хозяина, и он достойно перешагнул высокий порог.

— Здравствуй, жена. Заждалась?

— Заждалась, Васенька, — пропела Лукерья.

Захарову подумалось о том, что Лукерья за последний год ссохла. Куда девался сочный румянец, а щеки, напоминавшие раньше пасхальные сдобы, ввалились вовнутрь.

Быстро бабы стареют. Родила дочурку, и красота сбежала, как цвет с яблони.

Лукерья не гневила мужа ревностью, и Василий не однажды проводил грешные ночки в слободах, где жили жадные до любви стрелецкие вдовы.

Может, Лукерья и догадывалась о чем, но всегда молчала, а если и встречала взгляд мужа, то спешила опустить свои глаза на землю. Сейчас он не завалился спать как обычно, а пожелал Лукерью — приобнял жену за талию и повел в постелю.

Баба расчувствовалась от ласк: стонала, вздыхала, исходила криком, а потом ее прошиб пот. Лукерья успокоилась и скоро затихла.

— Хороша ты была сегодня, — похвалил Василий. — Давно такого не было, а то, прежде чем расшевелить, столько сил тратил.

— Ласков ты был со мной, Васенька, — призналась Лукерья. — Вот оттого и получилось.

Лукерья была права. Ей оставались крупицы того счастья, которое перепадало прочим девкам. Бывало, по три дня дома носа не показывал. А если и присылал домой весточку, то всегда она была краткой: дескать, на службе у государя и ждать нечего.

Василий Захаров стал другим — от прежнего мальца остались только пытливые глаза, а фигурой и походкой он больше напоминал вельможу, который, не торопясь, брел по своим государственным делам. Бабы, признав в нем дворового вельможу, сговаривались с Василием легко, отдавая думному дьяку заветные часы любви.

Дьяк не уставал тешить плоть — на сеновалах, в сенях, на заимках. И про его шаловливые проказы бояре в Думе были наслышаны, называя думного дьяка «котом смердячим».

Что ни говори, а порода у него была не та — смерд, одним словом. И вот это честолюбивое желание дьяка подняться выше своей фамилии бояре Шуйские подметили в нем давно. Вот потому обратились именно к нему. И еще одно было верно: не тягаться ему с родовитыми боярами, коли откажешь в просьбе, так голову снесут.

Василий Захаров отдышался малость и заговорил о том, что мучило его последние сутки.

— Царица-то тебя жалует, Лукерья?

— Жалует, Васенька, от всех отличает. Два дня назад подсвешник подарила. Сам он серебряный, а подставка у него из камня змеевика. Может, взглянуть желаешь?

Подарок царицы мало интересовал думного дьяка, махнул он рукой и продолжал:

— Я вот нынче у Шуйских был, там и ночевать остался. Вот живут бояре! Одной только челяди во дворе с сотню душ будет. Половину дня трапезничали, так они для меня шестнадцать блюд сменили. Малиновой наливки, почитай, с ведро выпили.

— Ба!.. Ба!.. — только и восклицала женщина.

— К чему я это говорю?.. И я бы мог так жить. Ни умишком, ни чем другим не обижен. Ежели не вышел чем, так это родом. Вот Шуйские сказывали, что помогут мне окольничим стать, а уж там далее я сам до боярской шапки дотянусь. Жалованье получать богатое стану, имение куплю. Дочурку нашу за боярского сына отдадим, и будешь себе мед попивать на старости лет.

Лукерья восторженно смотрела на Василия. И вправду муженек лих. Это и самой в ближние боярышни можно пойти, на богомолье государыню под руки поддерживать. Почет-то какой великий!

— Только вот зацепка одна имеется, — осторожно продолжал Василий. Он уже сполна отдышался и с интересом посмотрел на открытые ноги жены. Несмотря на худобу, Лукерья по-прежнему оставалась привлекательной, тело крепкое и белое, словно сбито из свежих сливок.

— Какая?

Согнула ноги в коленях Лукерья. Рубашка съехала совсем, выгодно оголив красивые упругие бедра. Василий полез ладонью под сорочку и задрал ее до живота. Лукерья закрыла глаза и с благодарностью принимала ласку.

— Костью в горле им царица стала, порчу они на нее навести хотят, меня в том попросили пособить. Так и сказали: «Через жену свою попробуй!»

Лукерья невольно дернулась, словно ласковое прикосновение причинило ей боль.

— Чего ты говоришь такое, Василий! Как же это можно царицу извести.

— Как?! Как?! Раскудахталась! Плеснула ей отраву на одеяло, надышалась царица, вот и нет ее! — зло сказал Василий, уже понимая, что уговорить жену ему будет непросто, а стало быть, чин окольничего был еще далековато.

— Не могу я пойти на это, Василий. Как же я могу ей такое сделать, когда она ко мне всем сердцем прикипела!

— Коли скажу, сможешь! — разозлился Василий. — А нет, так ступай к черту с моего двора.

Желание у Василия уже угасло. Лукерья стыдливо прикрывала коленки сорочкой, тихо всхлипывала.

— Ну ладно, ладно, — смягчился дьяк. — Ты ведь у меня разумная. Сделаешь все, что я скажу. А там до старости в добре жить будем. — Лукерья немного успокоилась, утерла рассопливившийся нос пальцами. — Будь поумней, как же мне с князьями Шуйскими тягаться? Их род ого-го какой огромный, ежели они захотят, так самого царя в сапог за голенище воткнут! А знаешь чего они мне сказали? Если Лукерья откажет, так всех Захаровых со света сживут, а ежели согласится, тогда окольничим мне быть! Вот так-то, женушка, мне выбирать не приходится.

— А если царю все рассказать?

Василий вдруг опешил. Он и сам удивился, почему эта мысль не пришла к нему раньше! Однако, поразмыслив, он понял, что веры ему не будет. Не ладили между собой два великих русских рода, и это разногласие Рюриковичей больше напоминало семейную перебранку, куда посторонний не допускался. И неизвестно еще, в чью сторону обратится царская немилость.

Вот тогда если не один, то уж другой точно свернет голову думному дьяку.

67
{"b":"191605","o":1}