ЛитМир - Электронная Библиотека

Поразмыслив малость, Яшка остыл. Он понимал, что Калиса не задержится у царя, не пройдет и месяца, как она вернется к прежнему господину. Как бы ни хороша была Калиса, а только царь Иван долго у себя баб держать не любит: потешится малость и выбросит за ворота.

Скоро один из нищих, сидящих напротив дворцовых ворот, заприметил, как стрельцы выводили Калису. Не было с ней прежнего сопровождения из боярышень и девок, которые по численности и пышности едва ли уступали свите самой Анастасии Романовны.

Прошла Калиса простой бабой, спрятав зареванное лицо в углы платка.

Эту весть мгновенно донесли до ушей Яшки Хромого, и с этой минуты, не ведая того, она находилась под пристальным вниманием его всевидящего ока.

— Что с девкой делать, Яков Прохорович?

— Ничего, — отвечал Яшка Хромой. — Охраняйте бабу. — И уже с яростью прошептал: — Чтобы никто дурного и помыслить не смел!

Калиса ходила по городу, с базара на базар. Яшке Хромому сообщали о том, что в одном из питейных домов ее пытался соблазнить стрелец, показав горсть монет, а у другой корчмы хозяин предлагал расставлять на столы стаканы и за плату быть с гостями поуступчивее.

Калиса только усмехалась: ей предлагали за удовольствие несколько медных монет, когда еще вчера с ее ног стаскивали сапожки родовитые княгини.

Неволить Калису Яшка Хромой не станет. Пройдет день, и она вернется к прежнему хозяину.

Так и случилось.

Калиса вышла из Москвы и у бродячих монахов стала дознаваться про Яшку Хромца. Чернецы, распознав в красивой девке приживалку Яшки Хромца и самого царя, снимали шлыки. Как тут не оробеть, если за ее спиной такая силища прячется! Пожимали плечами монахи и уходили своей дорогой, опасаясь неосторожным словом накликать на свою голову беду. Однако Калиса не сомневалась в том, что каждое ее слово станет известно Яшке.

Скоро появился и сам Яшка Хромой, вышел из леса здоровущим медведем и закрыл собой всю дорогу.

— Здравствуй, Калиса, вот ты и дома, долго же ты скиталась, — ласково привечал Яков Прохорович блудную дочь.

— Здравствуй, Яков… Примешь ли? — словно отцу, низко в ноги кланялась татю Калиса.

Житие в царских хоромах пошло девке на пользу: Калиса малость округлилась, на щеках красным наливом горел румянец, тело стало еще белее, еще более сытным и таким же вкусным, как пасхальный кулич, а пахло от нее медом и молочком. Так и съел бы ее Яков Прохорович, но удержался, только проглотил обильную слюну и отвечал хрипасто:

— Приму.

— Спасибо тебе. Ты мне отец родной.

— Скажешь тоже… отец! Думал, видеть тебя не захочу после того, как с царем улеглась, да вот видишь… простил!

— Вот что я вам скажу! — Взглядом, полным суровости, окинул Хромец свое окружение. — Если кто из вас посмеет прикоснуться к Калисе или хотя бы обидеть ее неосторожным словом… убью того! А теперь в лес иди. Монахи тебя проводят, а мне в Москву надобно. Дело меня поджидает. — И ушел, не оглянувшись.

Яшка Хромец вошел во двор Шуйского Петра попрошайкой. Постоял малость у высоких ворот, покрутил головой, послушал, как орут петухи, и пропел жалостливо:

— Может, мелкой монетки для бедного странника найдется, господа хорошие? Из далеких краев иду — не ел, не пил, ноги в дороге набил, подлечиться не у кого. Пожалейте, Христа ради!

На голос Яшки высунулся молодой отрок, зло прикрикнул на бродягу:

— Чего зря глотку дерешь, дурень! У нашего хозяина бродяги не в чести, если хлеба надобно, так иди на соседний двор к боярину Захарьину, он таких, как ты, зараз по пятьдесят душ принимает! А у нас только полы зазря топтать!

Отрок уже хотел прикрыть калитку, как увидел боярина Шуйского. Он шел через весь двор прямо к воротам.

— Ты чего такое говоришь, холоп нерадивый! Когда это я в милости отказывал? Господь тебя за неправду накажет! Я всякого за свой стол посажу, что бродягу, а что юродивого, перед Господом Богом все равны. Не хочу, чтобы обо мне по Москве дурная слава шла. Проходи, мил человек, проходи, любезный. А ты, Ирод, вели на стол накрывать! Да чтоб чинно все было. Ежели спросят, для кого честь такая, говори, что для нищего! Только они много видят, только они правду и могут сказать. А девкам скажи, чтобы воду теплую ставили, накажи им, чтобы с дороги ноги вымыли милому человеку.

— Слушаюсь, боярин! — оторопел дворовый отрок и бросился вверх по ступеням выполнять распоряжение господина.

Под низким клобуком Яшка прятал улыбку. Кому как не ему знать про гостеприимство боярина Петра Шуйского: не однажды бродяги жаловались ему о том, что Шуйский скуп, лишнюю монету зря не выбросит, а однажды, поймав у терема двух нищих, велел их выпороть кнутами за то, что без спроса вошли во двор. Дважды бродяги хотели подпалить домину Петра Шуйского, и только запрет Яшки Хромого спас боярина от погибели.

— Ты проходи, мил человек, проходи! — повторял Шуйский и уже в самое ухо бродяги — Что же это ты, Яков Прохорович, мог бы мальца какого подослать, а сам бы задами прошелся. Никто бы тебя и не приметил.

— Осторожный ты стал, боярин. Неужно не знал ранее, что дружить со мной — это все равно что по плахе вышагивать? Не боишься поскользнуться на кровушке?

Шуйский долгим взглядом смерил Яшку и достойно отвечал, как и подобает вельможе:

— Ты меня не пугай. Мы с тобой вместе дьяволу служим, на рай я уже не рассчитываю. А теперь пойдем в дом, нечего здесь перед дворней выстаивать. Заприметят еще чего-нибудь, а потом перед государем не отговориться.

Столы в трапезной были заставлены яствами, огромными ломтями нарезаны окорока. В центре два кувшина с вином: в одном — белое, в другом — красное.

Яшка приглашения ждать не стал. Расселся хозяином на скамье и, сделав два глотка, осушил кувшин ровно на-воловину. Потеплело нутро. В голове сделалось веселее.

— Почто звал, боярин, говори? Мне здесь рассиживать нечего. Хозяйство у меня большое, а оно пригляда требует, — отрезал он огромный кусок окорока.

— Я вот с чем звал тебя, Яков Прохорович, — подлил в бокал Яшке рейнского вина боярин. — Руки мне твои требуются.

— С чего бы это? Задушить, что ли, кого надумал? А своей властью не справишься?

— Не справлюсь, Яков Прохорович, здесь особый случай. Окольничего надо… Ваську Захарова.

Яшка вернул окорок на тарелку и вытер жирный рот.

— Скоро ты мне предложишь самого царя придушить. Чем же тебе Захаров неугоден стал? — строго вопросил Яшка Хромой.

— Нужно мне… ты об этом не спрашивай, Яков Прохорович.

— Ну тогда не сговоримся, боярин, пошел я! Чего мне лясы понапрасну точить?

Яшка уже встал, и Петр Шуйский понял: если не удержит он его сейчас, то тать у дверей даже не обернется.

— Что ты! Что ты, Яков Прохорович! Если ты настаиваешь, так я могу сказать… но только никому! Крест целуй!

Яшка усмехнулся:

— Виданое ли дело, чтобы тать на кресте клятву давал? — Однако бережно извлек из-под рясы крест и так же осторожно поцеловал. — Говори теперь!

Петр Шуйский посмотрел на дверь, но за толстыми дубовыми стенами была тишина.

— Не по своей воле умерла царица Анастасия Романовна… Вот так-то, Яков Прохорович! Васька Захаров в том повинен, потому и наказание понести должен.

— Так ты бы об этом и сказал государю, — прикрылся наивностью тать.

— Как же об этом государю скажешь? Его гнев против нас самих и обернется.

— Ах вот оно что!

— Вот я и думаю, что здесь воля Божья должна свершиться. Негоже это, чтобы лиходей по земле ходил. Я знаю, что золотом и серебром тебя не удивишь, ты поболее моего богат будешь, но вот эта вещица тебе наверняка понравится, да и девке твоей приглянется. Как ее зовут? Калиса, кажись? Хо-хе-хе!

Яков Прохорович внимательно посмотрел на боярина, но удивления своего не выдал: только сегодня появилась Калиса, а боярину Шуйскому об этом уже ведомо.

— Выходит, знаешь ты про мои дела, боярин, не хуже, чем я про твои… Верно, Калисой ее зовут.

Тать взял с ладони боярина золотое ожерелье.

85
{"b":"191605","o":1}