ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Я думаю, что он воспринимал религию, хотя, опять- таки, это было малозаметно. Он был ироничен, это правда, по поводу официальных религий, и временами выглядел достаточно высокомерно — в этом отношении и во многих других — но в глубинном смысле он был религиозным, я бы даже сказал, богобоязненным.

Давайте поговорим о нем как о человеке. Бродский был нежным и грубым, скромным и высокомерным, я могу продолжать список противоречий в его характере. Какие из его качеств были вам особенно симпатичны?

Ну что в нем было обаятельного, так это, конечно, его обаяние! Но в нем был некий дух противоречия: если он видел, что вы его слишком начинали обожать, он делал нечто, что заставляло вас почти ненавидеть его. Но главное, что сейчас вспоминается, это его нежность, уязвимость — и невероятная щедрость, во всех смыслах.

Иосиф любил составлять "список для прачечной", как он это называл — из имен современников. Поэты, которых он любил, известны. Вы можете назвать несколько имен, которые он презирал?

Один из поэтов, которых он определенно не любил, — Евтушенко, хотя я думаю, что он до некоторой степени уважал его писательские способности — более, чем его литературного двойника Вознесенского. Я не знаю, кого он презирал, но таких было, вероятно, немало. Он не очень-то ценил Винокурова, поэта военных лет, которого я ставлю довольно высоко. Он, безусловно, презирал "официальных" советских поэтов, созданий режима, который он терпеть не мог. Но вот насчет английских поэтов я не уверен. Я не думаю, что он хорошо понимал наших крупных поэтов, Хьюза например. Думаю, Ларкин ему нравился…

Как вы думаете, почему Бродский и Тед Хьюз были слепы к поэзии друг друга?

Тед знал Бродского лишь по переводам. Он не слишком любил Одена, а Бродский был под сильным влиянием Одена. Что касается работ Теда, я думаю, Бродский воспринимал его как певца природы, и всё. Это ему было неинтересно, хотя я знаю, что лично к Теду он относился с некоторой привязанностью. Они существовали в разных мирах, в разных языках и, насколько мне известно, просто не слишком хорошо знали творчество друг друга.

В примечаниях к вашей книге стихов "Письма к Теду", которую вы посвятили памяти Теда Хьюза и Иосифа Бродского, вы пишете, что и Тед, и Иосиф поддерживали вас в вашей работе над переводами Николая Заболоцкого. В чем выражалась эта поддержка?

Иосиф высоко ценил Заболоцкого, считая его бесспор- но выдающимся поэтом, почти на уровне Ахматовой и Цветаевой, хотя, как мне кажется, он сомневался в моей способности перевести его. Позднее его мнение до некоторой степени изменилось — или он просто понял, что меня ничто не остановит — и очень щедро предложил свою помощь, в самом конце своей жизни, когда состояние его здоровья становилось уже угрожающим и когда, как многим казалось бы, он не должен был тратить время на что-либо, кроме собственной работы. Но одной из его задач, конечно, было способствование переводам поэтов, которых он любил, и Заболоцкого в том числе.

Вы назвали свою недавнюю книгу о Бродском "From Russian with love" ("Из русского с любовью"). Расскажите, откуда появилось это название и как оно связано с содержанием книги.

Когда я впервые увидел Бродского — как я уже упоминал, на фестивале в "Куин Элизабет Холл" — у меня был экземпляр "Остановки в пустыне", который я попросил подписать. Он написал "From Russian with love", явно имея в виду фильм о Джеймсе Бонде. Но вместо "Russia" он написал "Russian" — должно быть, намеренно, зная Иосифа, — что подсказало мне маршрут некоего литературного путешествия — из русского в английский, — которое я неизбежно соединил с занятием литературным переводом, что стало лейтмотивом нашей с Иосифом дружбы.

Какова, если можно так сказать, основная тема вашей книги?

Думаю, в ней я старался убедить довольно скептически настроенную аудиторию — в особенности британскую литературную аудиторию, — что эксперимент Бродского по переводам с русского на английский был, так сказать, оправданным и даже привел к самоценным результатам. Английский язык, как мне представляется, сейчас находится в особенно проницаемом состоянии — вероятно, из-за своей роли всемирного языка. Он способен впитывать в себя другие языки и диалекты, и в этом смысле он всепоглощающ! Бродский воспользовался этим преимуществом, на мой взгляд, чтобы расширить английский язык, русифицировать его — можно сказать, колонизировать его. Он создал, как сказано в одном из его некрологов, собственный "идиолект"[190], составленный из русского и английского языков. Он заставил английский язык говорить по-русски. При этом он встретил меньше враждебности в Америке, нежели в самой Англии. Американский английский — это до некоторой степени язык-полиглот, заимствующий нечто из каждой волны иммигрантов, привносящих собственные языки, проникающие в него. Бродский отмечал трудности при переводе с русского, как и Набоков до него. Но, в отличие от Набокова, он не жаловался, не заявлял о невозможности перевода в абсолютном смысле. Разумеется, он не мог ожидать, что английские переводчики в этом за ним последуют, поэтому в конце концов он сам занялся переводами своих текстов. Сначала он пытался работать с помощью переводчиков, но постепенно все больше брал эту работу в свои руки. Результат представляется мне захватывающе интересным и поучительным.

У вас есть стихотворение памяти Бродского. Могу я включить его в свое собрание?

Безусловно.

Перевод с английского Лидии Семеновой

* * *

Ты был среди нас, Иосиф… Думаю, по-библейски.

По крайней мере, именно это приходит на ум.

Словно ребенок, существо, непохожее на нас,

странно незащищенный, незащитимый —

и при этом в позе крутого парня.

Нежный. Об этом не стоит и думать —

ты сам так говорил.

"Нежно твой", "с нежностью" —

мурашки по коже сейчас, как тогда.

Слово, воскресшее в нашем языке,

твоем и моем.

Ничего общего с "детьми цветов",

с "переосмыслением мужского начала" —

это просто язык.

Ты был, ты нашел себя

среди нас — был здесь, чтобы тебя нашли.

Нашли, будто ты всегда был здесь,

больше — будто ты здесь родился…

Ведь ты менял любое пространство, в котором ты был.

А мы не верили, просто не могли поверить,

но принимали как свершившийся факт.

Это спасительная сила —

наше восприятие свершившегося факта.

Так вот, факт свершился, Иосиф,

мы говорили с тобой

как обычно, и вдруг

ты стал отсутствием в нашей жизни.[191]

ПИТЕР ФРАНС[192], 6 ЯНВАРЯ 2004, ЛОНДОН

Не уверена, рассказывала ли я вам об этом. Когда вы прислали мне свой перевод "Двадцати сонетов Марии Стюарт" в 1989-м и я сказала об этом Иосифу, он пришел в восторг. Затем, несколько дней спустя, к моему ужасу, мне позвонил Аллан Майерс и сказал, что Иосиф переделывает ваш перевод. Я не знала, как сообщить вам об этом. Потом до меня дошло, что мы можем получить две версии одного произведения — включим ваш перевод в наш сборник "Поэтика и эстетика Бродского"[193] с вашими комментариями, а со своей "исправленной" версией Иосиф может делать, что хочет. И, будучи джентльменом, вы кротко согласились с моим предложением. Принимали ли вы и принимаете ли сейчас его "исправления"?

Версия, опубликованная в вашем с Лосевым сборнике, не та, которую предлагал он, но, думаю, в некотором смысле результат того, что он говорил. Кое-что из сказанного им пригодилось мне в плане улучшения собственного варианта. В то же время, переделывая мой перевод, он был довольно непоследователен: одни стихи вообще не тронул, другие переработал полностью. О тех, что он переписал, говорить трудно, поскольку это были новые стихи. Но мы многое обсуждали.

вернуться

190

Lachlan Mackinnon, Joseph Brodsky // The Independent. 30 January.

вернуться

191

Перевод с английского Сергея Панцирева.

вернуться

192

Питер Франс (род. в 1935 г. в Северной Ирландии) — филолог, переводчик. Высшее образование получил в Оксфорде и во Франции. Член Британской Академии. Переводил стихи Блока, Пастернака, Бродского, Чухонцева и несколько поэтических сборников Айги, специалист по французской литературе XVII и XVIII веков.

вернуться

193

Lev Loseff and Valentina Polukhina. Brodsky Poetics & Aesthetics. London: Macmillan, 1990.

115
{"b":"191639","o":1}