ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

30 января 1996

ЛЮДМИЛА ШТЕРН[85], 15 НОЯБРЯ 2003, БОСТОН

У вас было много знаменитых друзей и в России и в Америке. Считаете ли вы дружбу с Бродским значительным событием в вашей жизни?

Ну конечно, считаю. Если дружба с любым человеком продолжается около сорока лет, она непременно является значительным событием в жизни. Что касается "знаменитый", то Бродский им стал много лет спустя после нашего знакомства. В начале шестидесятых ни о какой знаменитости Иосифа не было и речи, он был совсем мальчиком, которого мы немножко опекали, подкармливали супом, утешали, когда он расстраивался, и с восторгом слушали его ранние стихи.

Это между прочим, вы когда-нибудь слышали такую кличку юного Бродского — "еврейский Пушкин"?

Кличку "еврейский Пушкин" никогда не слышала.

Что покоряло в Иосифе больше всего: его гениальность или его душевное величие, душевная прелесть?

Когда мы были молоды, мы своими душевными прелестями и душевным величием мало интересовались. Мы были уверены, что у нас у всех замечательные душевные качества и мы — самые лучшие, самые надежные, верные и близкие, и мы над этим не задумывались. Меня в Иосифе пленяло многое. Во-первых, он был очень красивый, это немаловажно. Кроме того, меня покоряла его абсолютная (сейчас легко говорить об этом, потому что это как бы известно по его жизни) независимость от обстоятельств, трудных обстоятельств, в которых он находился. Он был как тот кот, который живет сам по себе, что хочет, то и делает. Была в нем редкая для нашего поколения внутренняя свобода и раскрепощенность. Это загадка, как он умудрился быть свободным в тех обстоятельствах. Кроме того, он был несравненно талантливее своих друзей, которые были старше его и брали над ним шефство, — скажем, Рейн, Бобышев и Найман.

Я знаю это по себе и наблюдала за другими женщинами в восьмидесятых годах в Америке и позже в Европе, что его обаяние, его sex appeal были совершенно неотразимы. Вы лично это испытывали тогда, в юности? Другими словами, были ли вы чуточку влюблены в него?

Нет, абсолютно честно, нет. Я помню, однажды у нас была очередная вечеринка, и он сидел почему-то в передней, а я неслась мимо с тарелкой, и он меня схватил и посадил к себе на колени, и я сказала: "Извини, не чувствую ничего такого". Думаю, что и он никогда ничего "такого" ко мне не чувствовал. Как известно, его амплуа — это молчаливые загадочные блондинки, а не языкатые брюнетки в очках.

Да, но были и исключения.

Да, конечно, но я в них не попала. Помните стихотворение, посвященное Ларисе Каплан: "Вообще-то я люблю блондинок, / я, кажется, в душе брюнет / или начищенный ботинок / и светлого пятна в ней нет". Это на самом деле правда. Нет, я никогда не была в него влюблена. Сейчас, конечно, хотелось бы наврать что-нибудь романтическое, но нет, ничего "такого" не чувствовала и ничего "такого" между нами не было. Скорее у меня был комплекс заботливой еврейской мамаши. От этого он иногда приходил в ярость.

Доводилось ли вам присутствовать при публичных выступлениях Бродского? Вы мало пишете об этом в своей книге.

В Ленинграде присутствовала на многих. В Америке тоже, если он выступал в Бостоне или Нью-Йорке. Я в книге описываю только одно выступление в Ленинграде, на котором Куклин хлопнул дверью. Потому что с ним связана история нашего розыгрыша. Его выступления всегда были завораживающими и оказывали гипнотическое действие на слушателей. У меня довольно много записей его чтений. Есть видеокассета последнего его выступления в Бостоне, которое я организовала. Жалко, что в молодости не было у нас таких видеоигрушек. К тому же он часто читал у нас дома.

Любопытно, что никто из поэтов даже не пытался подражать его манере чтения.

Про поэтов я не знаю, но у него было и есть много имитаторов. Мой покойный друг Гена Шмаков, например. Хозяин "Русского самовара" Роман Каплан тоже потрясающе имитирует его манеру. Послушали бы вы "Речь о пролитом молоке".

Всеми ли принималась эта манера чтения? Или были среди поэтов и литераторов высмеивающие ее?

Среди поэтов не знаю, а просто среди слушателей очень даже были. Если человек не поддавался этой магии, этому гипнозу, то манера Бродского читать стихи могла восприниматься как еврейская заунывная молитва. Может ли молитва показаться смешной? Но для многих, и в том числе для меня, это было невероятное, почти физическое ощущение гипнотического внушения. Люди в транс входили. Впрочем, были и такие, которые смеялись и говорили: "Ну завыл".

Вам не кажется странным, что он никогда не менял эту манеру чтения?

Нет, не кажется. Более того, он раздражался, когда пытались читать его с качаловским выражением. Над Мишей Козаковым подтрунивал.

Я знаю, всякий раз, когда я организовывала его выступления в английских университетах, он говорил: "Валентина, прошу вас, никаких актеров и актрис. Пусть будет читать переводы какой-нибудь английский поэт или преподаватель".

Да, он терпеть не мог, когда его стихи исполняли актеры или актрисы. И его очень раздражали барды, которые пели его стихи под гитару.

Был ли Иосиф романтиком? Можно ли какой-либо период его творчества назвать романтическим?

Не могу назвать определенный период. Мне кажется, что романтической нитью пронизано все его творчество. Все стихи, посвященные Марине. И оборвалась эта нить стихотворением "Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером…"

Я знаю, вы осудили строки "…ты… развлекалась со мной, но потом сошлась с инженером-химиком / и, судя по письмам, чудовищно поглупела" (3:250). Но ведь эти строки свидетельствуют не об излечении от хронической болезни, как вы пишете, а скорее о ее обострении: мы бьем по лицу обидчика именно в момент обжигающей боли.

Но ты мужчина и всемирно известный поэт, а она стареющая женщина. Некрасиво бить ее в этой ситуации.

Вы хотели бы, чтобы Иосиф был джентльменом. Но при всей моей и вашей любви к Иосифу Александровичу мы знаем, что джентльменом он не был.

Чего не было, того не было. А жаль. Мне за него было обидно.

Кстати, повторите, как он отреагировал на эти ваши упреки, рассердился?

Вероятно, очень рассердился. Я позвонить не решилась, написала ему письмо, процитировала Александра Сергеевича: "Я вас любил безмолвно, безнадежно…" Упрекнула, что он не сумел взять нотой выше. Он на мое письмо не отреагировал, никогда не упомянул. Но он его получил и читал одному общему другу…

Многие из бывших друзей Иосифа вспоминают, как юношеская близость сменилась охлаждением, а в Америке и отчуждением. Кого из бывших друзей Иосиф сохранял, кого терял, отсеивал и по какому принципу?

Мне бы не хотелось приводить список друзей, к которым Бродский охладел. Но причины его охлаждения были вполне понятны. Некоторые люди ему просто надоели. Его ужасно осаждали просьбами, считая, что старые знакомства, иногда даже шапочные или случайные, обязывают его заниматься проблемами этих людей и заботиться о них. И чем более знаменитым он становился, тем больше люди пытались пользоваться его связями для устройства своих дел. Самый яркий пример — это Анатолий Найман, который, действительно, был в юности близким другом. Но в конце жизни Иосиф его буквально возненавидел. Нет, возненавидел — слишком сильное слово. Просто он не хотел иметь с ним никакого дела. Найман был бестактным и бесцеремонным и использовал Иосифа в хвост и гриву. Он, что называется, типичный user. Другие люди перестали быть ему интересными. К тому же Иосиф был невообразимо занят — трудно себе представить, как он был на самом деле занят и как он отбивался от тысячи мелких вещей, чтобы заниматься своим прямым делом, то есть писать стихи. Во-первых, ему надо было зарабатывать и писать статьи, эссе и предисловия, которые он бы не писал, если бы ему не нужны были деньги. Во- вторых, университетское преподавание. Это ведь не только лекции, это бесконечные проверки домашних заданий. Кроме того, его бесконечно приглашали выступать. То есть степень его занятости была невероятной. Плюс плохое здоровье.

вернуться

85

Людмила Яковлевна Штерн — прозаик и эссеист, автор книг "По месту жительства" (Нью-Йорк, 1980), "Под знаком четырех" (Тенафлай. 1984), "Охота к перемене мест" (Тенафлай, 1998; М., 2003) и "Бродский: Ося, Иосиф, Joseph" (М., 2001). В мае 2005 года вышла книга воспоминаний о Довлатове "Довлатов, добрый мой приятель". Произведения переводились на английский, венгерский, голландский и итальянский. С 1976 года — в эмиграции. Живет в Бостоне.

53
{"b":"191639","o":1}