ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A
Пучок петрушки для поэтической макушки

Поэт, чей глас иных из нас

Еще до гласности потряс,

Сегодня с нами;

Он сам прошел свой трудный путь

И не нуждается отнюдь

В моей рекламе.

Втолковывать, кто он таков,

В аудиторье знатоков

Едва ли стоит;

В потемки брежневских времен

Еще юнцом ворвался он,

Как астероид.

Лирическое ремесло

Он в корне обновил — назло

Гнилым привычкам;

Он рифмам новый дал накал,

А поэтический вокал

Оставил птичкам.

В его стихах обрел свой глас

Тот страшный мир, что новояз

От света прятал;

Боль оскорбленных душ воспев,

Естественно, он вызвал гнев

Большого Брата.

Мне вспоминается рассказ,

Как человек дневник свой спас

В года террора;

Он в банку рукопись закрыл

И во дворе ее зарыл

Позадь забора.

Я представляю этот вид,

Ночь на исходе, он спешит,

Скрипит лопата;

Когда за истину казнят,

Ее скрывают, будто клад

Сребра иль злата.

Но случай Джозефа — иной,

Он не пытался под землей

Зарыть талант свой;

Он в стены смерзшиеся бьет,

Он изнутри ломает лед

Лжи и тиранства.

Он гонит разъяренных львов

Сквозь обручи горящих слов —

Сердец мучитель!

Без клетки сей аттракцион:

Ни зритель в нем не огражден,

Ни укротитель.

Стихи, как Милош говорил,

Суть звери горние; их пыл

И ярь — от солнца.

Они сидят и бьют хвостом,

Глядят и дышат жарким ртом

На стихотворца!

Нет, это не витийства блажь,

Не риторический вираж —

А счастье встречи

С поэтом, чей могучий дар

Достоин пушек и фанфар —

Не то что речи!

Ты помнишь, Джозеф, в том году

В пустынном Дублинском порту

Средь мачт и чаек

Весь день гуляли мы с тобой,

Стихи твердя наперебой, —

Тандем всезнаек.

Всех перебрав наперечет,

Решали — кто не волочет,

Кто нынче в силе;

Кого — в тираж, кого — в музей,

Но выше всех своих друзей

Превозносили.

И вот средь нас — один из них, —

Расслышавший в волнах морских

Свой стих заветный,

Чья шхуна гордая "Полет"[137]

Свершила за какой-то год

Путь кругосветный.

Его стихи оснащены

Так, что ни бурям с вышины,

Ни буканьерам

Их с курса верного не сбить;

Не знаю, с кем его сравнить —

Сравню с Гомером.

Или с Шекспиром: как Шекспир,

Райка и кресел он кумир

С душой повесы,

Сжигая свечку с двух сторон,

И ставит, и играет он,

И пишет пьесы.

Замри же, зал; померкнет, свет,

Когда столь редкостный дуэт

Сегодня рядом.

Пусть щелкнут в сумраке замки

И растворятся сундуки

Со скифским кладом![138]

Не думаю, что стихи эти были опубликованы. В них есть строки и о Дереке Уолкотте, и о Валласе Шоне, представляв тем отрывок из пьесы Иосифа — если я не ошибаюсь, из пьесы о двух астронавтах. Кроме того, они читали также переводы Бродского.

В одном из интервью вы как-то сказали, что именно Иосиф сподвиг вас на покупку "мерседеса". Как это произошло?

Ну, не то чтобы он буквально сподвиг меня на покупку, просто он сыграл важную роль в моем, так сказать, раскрепощении. К тому моменту мой водительский стаж насчитывал сорок три года, и к своему шестидесятилетию я собирался побаловать себя новой хорошей машиной. А пока что ездил на стареньком "ниссане", этаком тарахтящем драндулете на дизельном топливе, верой и правдой дослуживавшем свои век. И был у меня друг, бизнесмен, привыкший к машинам более высокого уровня; он знал одного автомобильного дельца и постоянно уговаривал меня купить себе что-нибудь попристойнее, пусть даже подержанное. Есть, однако, неписаное правило, которое все мы знаем с младых ногтей, о том, что поэт не должен поддаваться подобного рода буржуазным искушениям и роскошествам. Поэтому я чувствовал, что "мерседес" — это своего рода табу, но потом вдруг вспомнил Иосифа, который прикатил однажды из Саут-Хедли в Кембридж и сидел, широко улыбаясь, в салоне своего просторного, древнего, мощного мерса. И я подумал: если Бродскому можно, почему нельзя Хини? Вот как я оказался в рядах homo mercus.

Как и Бродский, вы обладаете удивительным чувством юмора и самоиронией. Способствовало ли это укреплению вашей дружбы с Иосифом?

Во всяком случае не мешало. Мы очень много смеялись.

У вас с Бродским по меньшей мере два общих фундамента: английская метафизическая поэзия и Данте. Чувствуете ли вы, что между вашей поэтикой и поэтикой Бродского существует связь?

Как я уже сказал, я всегда чувствовал, что мы настроены на одну волну. И волна эта — убеждение, что поэзия должна следовать некоему внутреннему закону и что ее судьба зависит в первую очередь от тех людей, чьи стихи доказали непреходящую ценность и жизнеспособность этого закона, и во вторую очередь от тех, которые видят в подчинении этому закону большой труд. Я знаю, это прозвучит и двусмысленно, и высокомерно, но надменность Бродского была заразительна. Обсуждение с ним поэтов нередко выливалось в простое перечисление имен и моментальное навешивание ярлыков: гений, дрянь. Но не реже это кончалось тем, что Иосиф садился на своего конька и пускался в долгие критические рассуждения о поэзии, проникая все глубже и глубже, пока наконец не докапывался, как ему казалось, до истины. Дурманящей, противоречивой, обманчивой, несравненной… Юный поэт в нем так и не повзрослел. И в то же время в нем была мудрость ветерана, понимание того, каким должно быть искусство. Он презрительно относился к поэтам, недостаточно образованным, недостаточно начитанным в классической поэзии прошлого и настоящего — это первое; худшим же грехом он считал незнание того, что потребует от тебя служение музе. Что касалось самого Иосифа, то он видел себя в одном ряду с Горацием и Харди: для него не существовало разных уровней, первостепенных и второстепенных поэтов — в его понимании вся поэтическая команда в целом должна сплотиться и идти, плечом к плечу, к одной общей цели. И все же это не означает, что он равнял себя с великими — он просто знал, что ими установлена шкала, по которой следует себя оценивать.

Кстати о великих, обсуждали ли вы когда-нибудь с Иосифом Йейтса? Знаете ли вы, как он относился к его поэзии?

Мне кажется, здесь у Бродского был некий пробел. Однажды он сказал мне, что рифмы Йейтса оставляют желать лучшего, и тут я почувствовал, что он слишком далеко зашел в своей категоричности и переубедить его уже невозможно. Если и существовал поэт, достойный восхищения Иосифа, это был Йейтс. Его вера в поэзию, его способность выходить за рамки лирики, физически ощущаемое биение его метра. Подозреваю, что Иосиф просто недостаточно вдумчиво читал Йейтса. Он, разумеется, числил его среди выдающихся поэтов, олимпийцев, но не был одержим им. Они оба достигли в поэзии таких, понимаете ли, недосягаемых высот, что были как два мощных магнита, повернутых друг к другу разноименными полюсами.

Для многих русских Бродский — не совсем русский поэт. Для вас он скорее русский или же еврейский или американский поэт?

вернуться

137

Речь идет об огромном резонансе, вызванном поэмой Дерека Уолкотта "Шхуна "Полет"".

вернуться

138

Перевод с английского Григория Кружкова.

88
{"b":"191639","o":1}