ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Вот как только он забежит, а он обязательно нет-нет да и заскочит, ты и выдай ему! Люсь, ты ведь умеешь отлично давать по морде!

Людмила кивнула и задумалась. Долго ждать ей не пришлось.

Терзающийся раскаянием и совестью — понятия отнюдь не абстрактные! — Саша заглянул в гастроном буквально на следующий день после военного девичьего совета. И не один. С ним пришел Саня.

Предварительная договоренность друзей-приятелей была такова — провести разведку на местности, осмотреться и попытаться понять, как и что лучше сделать. Вообще Сане нравилась и Оля-колобок, даже трудно сказать, кто из подружек больше. Но Оля почему-то обходилась с Саней всегда сурово, холодно и явно намекала, что с ней шутки и вольности не пройдут. Не тот он рыцарь и вообще не герой… Короче, пусть топает подальше от кондитерского прилавка…

Сегодня, под надежной и могучей защитой Гребениченко, Саня чувствовал себя куда смелее и увереннее. Кидал бойкие взгляды на Олю и Люсю и разыгрывал некий спектакль, пока не слишком ясный обеим сторонам. Все четверо пытались решить сложный вопрос и справиться с проблемой мирно, бескровно, без больших потерь и разочарований. Очень старались…

Но если Саню несло вперед исключительно любопытство и зудящее желание познать новое и то, что многие уже давно познали, — Шура, правда, о своем мужском опыте глубокомысленно помалкивал, — то Саша чувствовал себя гнусно.

Первое предательство, первая подлость всегда очень болезненны. Это уже потом, позже, приходит привычка. Страшная и опасная. Человек словно притирается, свыкается со своими пороками и пакостями, с тем, что он вот так запросто способен на низость и подножки окружающим. Сживается со своими мерзостями и враньем, скотством и сволочизмом, привыкает к самому себе новому. А дальше все движется привычным расписанием и маршрутом, когда беззаботно себе разрешается слишком многое. Но и это не самое страшное. Позже начинается стремительное восхождение по лестнице грехов — все выше и выше. И наконец, маленькие первые гнусности очень скоро оказываются где-то далеко внизу, почти невидимые и неощутимые, а человек бодро и спокойно творит новые, куда более тяжкие. Потому что привык к ним. И уже почти ничего нехорошего в них не видит, не замечает, не хочет замечать. И теперь даже просто не умеет, не способен это делать. И напрочь забывает, что началось все когда-то с мелочи, ерунды в виде расставания с женщиной, которую ты вовсе не любишь и никогда не любил… Пустяк… Несерьезно…

Но для Люси все оказалось более чем серьезно.

— Чего пришел, интеллигент? — более чем прохладно встретила она Сашку. — Сам видишь, прилавки пустые, порадовать покупателя нечем… Если хочешь сладкого, приходи завтра. С утра. — И она прищурилась, рассматривая Сашу в упор.

Он помялся:

— Ты же знаешь, я конфет не ем, к шоколаду равнодушен… Как и к мороженому. Для меня это не актуально.

Люся хмыкнула:

— Знаю. Вот поверишь, нет, первый раз в жизни вижу человека, который не любит мороженое! Я раньше думала, что таких на свете не бывает!

Оля строго контролировала разговор издалека, готовая в случае чего немедленно вмешаться. Люська — она бестолковая и шальная, за ней нужен глаз да глаз…

Саня молча внимательно разглядывал Людмилу и думал о своем.

Он никогда ни за что не признался бы никому, а приятелям в первую очередь, что у него давно уже начались сложности в отношениях с девушками. А может, вообще со всеми окружающими его людьми. Ему было трудно, почти невозможно начинать разговор, вести диалог, находить темы для бесед… Простой и компанейский с виду, Саня на поверку оказался совсем другим. И понял это недавно. Счастье, что он вырос рядом с верными друзьями. Да еще маленькая Надя Гребенка… Пожалуй, только возле нее, не считая приятелей и родителей, Саня и чувствовал себя в своей тарелке, свободно и раскованно. А чужих тарелок побаивался, сторонился и предпочитал из них не есть.

Но Надя еще невелика, ей недавно сравнялось тринадцать. И она просто всегда с удовольствием внимательно выслушивала любые, самые бредовые Санькины рассказы и истории, не прерывая и не пытаясь что-либо оспорить или добавить. Поэтому Саня любил провожать Надю домой, а когда она перешла из школы в музыкальное училище — неожиданно затосковал и начал все чаще наведываться к Гребениченко домой.

Надя встречала его неизменно радостно, хотя и со спокойной сдержанностью, поила чаем, но потом извинялась, объясняя, что ей надо заниматься. То есть играть на рояле.

Сидеть за инструментом Надя могла целый день, до полуночи, пока не засыпала прямо над клавишами. Тогда мать или отец, притворно рассерженные — на Надю сердиться вообще просто невозможно! — поднимали ее с круглой табуретки, решительно закрывали крышку рояля и отправляли будущую знаменитость спать.

— Не девка, а монолит! — часто сердито повторял Сашка.

Саня все это прекрасно знал. И ценил Надино трудолюбие и цельность. Ее целеустремленность. Поэтому всегда молча кивал и топал вслед за Надей в большую комнату, где навсегда прописался огромный белый рояль, привезенный еще Варварой Николаевной от старших Паульсенов.

Санька усаживался на стул в углу и замирал, слушая, как Надя играет. Да, он совершенно не разбирался в музыке, но слушал Надю с удовольствием и иногда вдруг ловил себя на странной мысли, что готов слушать игру этой девочки всю жизнь.

Надя, увлекаясь, попросту забывала о своем безмолвном преданном слушателе. Зато Варвара Николаевна обожала Саню за его тихое многочасовое сидение на стуле под звуки рояля.

— А какого композитора ты больше всего любишь? — как-то неосмотрительно спросила Варвара Николаевна тотчас растерявшегося Саню.

Надя, сидевшая, как обычно, за роялем, недовольно покачала головой и попыталась сделать матери большие глаза. Но сосредоточенная на госте мать дочкиного предупреждения не заметила.

Саня смущенно пожал плечами, судорожно пытаясь вспомнить хотя бы одну известную фамилию. Вспомнил…

— Чайковского! — выпалил довольный Саня.

— Да? А почему? — не отставала Варвара Николаевна, не желая принимать во внимание Надины усиленные телодвижения и жесты.

Новый вопрос загнал Саню в настоящий тупик. Он беспомощно взглянул на Гребенку, рассчитывая хоть что-нибудь услышать от нее. Но пианистке в этот момент почему-то стало смешно, и она уткнулась в клавиши рояля, стараясь не засмеяться.

— Я… не знаю… — замялся Саня. — Мне слишком сложно объяснить… Я не очень разбираюсь в музыке… Нравится — и все…

— А что именно у Чайковского? — продолжала допытываться обрадованная Варвара Николаевна. — У него ведь, как бы сказать точнее, чересчур сладкая, на мой взгляд, музыка… Да-да, именно так… А ты не считаешь?

Саня едва не застонал. Вот пристала!.. До чего же дотошная!.. Ну что ей надо?..

В семье Наумовых не то что не интересовались музыкой, а просто ее не замечали, будто не знали о существовании таковой. И музыка жила сама по себе, отдельно и далеко от них. Зато там все довольно неплохо умели считать, и Саня в том числе.

— Вася, тебе что так мало дали за финский кафель? — спросила, например, вчера вечером мать-математичка. — Ты почем продавал квадратный метр?

— Да нормально! — отмахивался отец. — Завтра хочу толкнуть рамы. Привезли вроде бы лишние, мы уже почти во всем доме поставили, видно, на складе ошиблись. Не возвращать же… И у меня еще цел кое-какой запас краски и водоэмульсионки.

— Да это гроши! — говорила мать.

— Не скажи! Если постоянно загонять по нескольку банок… Из грошей и складывается кругленькая сумма. Правда, сынок? — И он весело подмигивал Сане.

Был редкий тихий вечер без криков и скандалов. Никто ни на кого не орал. Саня давно подметил, что такие уникальные вечера выпадают в их доме исключительно в те дни, когда удача особо улыбается отцу. Ну или когда мать вдруг находит на редкость выгодный частный урок.

Подтягивать учеников по математике мать всегда приглашала домой. В школе ей казалось неудобно — все-таки директор. Хотя, конечно, все обо всем знали… Что скрывать?.. Однако напоказ мать ничего делать не любила. Может нагрянуть РОНО, да и паршивые учителя стукнут куда надо. А занятия на дому — их еще доказать надо!

37
{"b":"191653","o":1}