A
A
1
2
3
...
120
121
122

И все это время я ждал звонка из полиции. Как ни крути, я был очевидцем нескольких убийств, знал, как совершались самые настоящие преступления. Я убеждал себя, что даже если я помогу раскрыть эти дела, мертвых все равно не вернуть, а истина может только подвергнуть опасности и меня самого, и еще многих. Конечно, думал я главным образом о себе – отрицать это было бы глупо, однако я знал, что если я пойду в полицию, каждое сказанное мной слово вызовет десятки вопросов и не пройдет и нескольких дней, как Салли Коулз будет вызвана на допрос. А если это случится, она очень скоро узнает, что мужчина в лимузине, просивший разрешения прикоснуться к ее уху, приходится ей родным отцом. Или вернее – приходился, что еще хуже. И Дэвид Коулз, который кормил, одевал и любил ее как родную на протяжении почти полутора десятков лет, узнает – как узнают это и Салли, и весь мир, – что на самом деле она вовсе не его дочь. И тогда отец лишится дочери, а дочь потеряет отца.

Звонка все не было и не было, однако я не мог чувствовать себя свободным. Я был заражен микробом страха, уязвлен тревожащим, как заноза, ощущением, что по крайней мере одна загадка так и осталась неразрешенной. И вот в один прекрасный день меня вдруг осенило. Я вспомнил…

В пластиковом пакете с вещами Джея, который я хранил в сейфе в своем кабинете, по-прежнему лежала книжечка спичек из Кубинского зала. Насколько мне было известно, Джей побывал в нем только дважды – когда мы подписывали договор с Марсено и в свой последний день. В первый раз Джей не брал спичек. Я, во всяком случае, этого не видел, а ведь я был с ним постоянно, за исключением тех двадцати минут, которые понадобились мне, чтобы просмотреть документы.

Открыв сейф, замок которого был настроен на дату рождения Тимоти, я достал из пакета спички. В прошлый раз мне не пришло в голову открыть маленькую, покоробившуюся от воды книжечку, но сейчас я это сделал.

То, что я увидел, ни один суд не счел бы неопровержимым доказательством, но для меня было довольно и этого. Одной спички не хватало. Джей зажег ее, а книжечку машинально опустил в карман. Я ясно представлял, как он оглядел Кубинский зал, увидел три трупа и своего верного адвоката, лежащего на полу без сознания (губы в пене, глаза закатились), и спросил себя, что ждет его самого. Джей только что попрощался, возможно – навсегда, со своей дочерью, так и не открывшись ей. И, как будто этого было мало, судьба приготовила ему еще один удар – карту с обозначением места, где все эти годы была похоронена его мать. Джей был умным человеком, и я ни минуты не сомневаюсь – он сразу понял, что означает эта карта, понял, что его мать умерла той же страшной смертью, какой едва избежал он сам.

Я совершенно уверен, что этого вполне достаточно, чтобы убить человека, лишить его последней надежды – особенно человека, который знает, что обречен. Его схватка со смертью была окончена – отныне Джей мог только ждать конца, ждать, пока удушье сделает свое дело. И тогда он совершил решительный, я бы даже сказал – величественный и благородный жест, который, к сожалению, никто не видел.

В Кубинском зале каждый мог взять с полки гаванскую сигару. И хотя табак был превосходным, плотный, ароматный, обманчивый дым, ползший вдоль панелей красного дерева, обволакивавший пейзажи на стенах и поднимавшийся к потолку из гофрированного железа, вполне мог убить такого человека, как Джей, – особенно если вдохнуть его поглубже в легкие и держать там, стиснув губы и зажав нос, до тех пор, пока больные, истерзанные бронхи не начнут спазматически сокращаться и распухать. И даже если секунд через тридцать Джей повалился на пол и, покраснев от напряжения и широко раскрыв рот, принялся судорожно глотать живительный воздух, это уже не могло его спасти.

Да, к этому моменту уже ничего нельзя было изменить или поправить. Джей тяжело повалился на пол, и сигара (которую Ха, ни о чем не подозревая, несомненно, вымел с другим мусором) выпала у него из пальцев. Он катался по черно-белой плитке Кубинского зала, задыхался, страдал, хрипел в последней мучительной агонии. Человек с низким объемом форсированного выдоха впадает в острую кислородную недостаточность практически мгновенно. Когда снижается содержание кислорода в крови, человек теряет сознание, но внутренние органы продолжают требовать воздуха, воздуха, воздуха, и частота сердечных сокращений резко возрастает. Это, однако, приводит лишь к повышенному расходу остатков кислорода, и очень скоро все основные функции организма замирают. В легких нарастает процесс, известный как «каскадная ферментная недостаточность». Через каких-нибудь пнть-шесть минут мозг, отравленный продуктами химических реакций, уже необратимо поврежден, а вскоре наступает и смерть.

Да, зная то, что было известно мне о моем бывшем клиенте Джее Рейни; зная, что в книжечке картонных спичек, которую я до сих пор храню, одной спички недоставало, я могу почти со стопроцентной уверенностью утверждать, что он предпочел быстро покончить с собой, не дожидаясь, пока жизнь будет медленно у него отнята. Вот почему мне трудно относиться к этому поступку Джея иначе как к последнему акту самоутверждения и торжества воли, как к последнему подарку самому себе, хотя для всех тех, кто знал его хотя бы недолгое время, уход Джея Рейни был и остается настоящей трагедией.

Джудит обещала позвонить, как только они с Тимми приедут и поселятся в одном из городских отелей. Я постоянно думал об этом, но суеверно готовился к худшему, убеждая себя, что рассчитывать сразу на многое было бы с моей стороны как минимум глупо. «Мне будет очень приятно снова вернуться в город, – добавила она, и мне послышались в ее голосе. мечтательные нотки. – Тимоти очень хочется поскорее увидеться с тобой».

Как только они прилетели, я начал ждать ее звонка. Джудит, конечно, нервничала; я тоже не находил себе места от беспокойства. Наконец поздно вечером раздался долгожданный звонок.

– Я хочу встретиться с тобой, – сказал я. Ответ Джудит был достаточно осторожным.

– Я не знаю, Билл. Случилось так много всякого… – проговорила она.

Я не мог с этим не согласиться.

– Значит, ты снова работаешь?

– Да, недавно я получил работу в новой фирме, – сказал я. Мои слова неожиданно прозвучали очень солидно – намного солиднее, чем дело обстояло в действительности, – и Джудит издала удивленное восклицание.

– Впрочем, – добавил я, – восемьсот пятьдесят миллионов мне все равно не заработать.

– Да, конечно, – вздохнула она, но развивать эту тему не стала.

Я лихорадочно раздумывал, что бы еще сказать.

– Знаешь, Билл, – снова заговорила Джудит, – мне кажется, я совершила большую ошибку.

– Да.

– Ты с кем-нибудь встречаешься? – осторожно поинтересовалась она.

Прежде чем ответить, я немного помедлил:

– Да, встречаюсь.

– Ox…! – вырвалось у нее. – А ты… Я понимаю, что это не мое дело, но… Ты можешь сказать, кто она?

– Моту.

– Кто же?…

– Ты, – сказал я. – Я встречаюсь с тобой. Завтра в три часа в кафе-кондитерской отеля «Плаза», о'кей?

Я не сомневался – Джудит было очень приятно это услышать. Все-таки когда-то я хорошо ее знал и мог догадаться, о чем она думает, по звуку ее дыхания.

– Хорошо… Это хорошо, – сказала она, и я подумал, как приятно будет снова увидеть ее, заглянуть ей в глаза – высмотреть ее в толпе, выделить среди суеты и многолюдья, остановиться перед ней – и обнять.

И я оказался прав. На следующий день, едва увидев меня за столиком, они сразу двинулись ко мне. Джудит шагала решительно и твердо, а у Тимми на руке была та самая бейсбольная перчатка, которую я ему прислал, и он подбрасывал и ловил маленький кожаный мячик. Я поднялся им навстречу, обнял. Тело Джудит было знакомым и родным, и тело Тимоти тоже, хотя за время, что мы не виделись, он очень вырос. Я крепко прижал его к своей груди, чувствуя на себе взгляд Джудит. Прощение – вот все, что требовалось от каждого из нас. А может быть, и нет, может быть, я ошибался. Может быть, это было что-то вне нас – и помимо нас, что-то невообразимое, непредставимое. В конце концов, на свете случаются порой и куда более странные вещи.

121
{"b":"193","o":1}