ЛитМир - Электронная Библиотека

— Вы помогли им вернуть Каролину. Они не бросили бы ее здесь, одну, каких бы ошибок она ни совершила. Поэтому они хотят сделать вам небольшой подарок. Сделаешь это сама, Сейра?

Он посмотрел на свою спутницу, та засмеялась.

— Лучше ты.

Рейнджер поднял руку и провел в воздухе ладонью.

— Какой подарок? — спросил Бурковиц.

— Это он и был, — засмеялась Сейра. — Объясни им, Гэбрил.

— Путь в Циарру, — ответил Аларонд. — Тот, что они строили. Теперь эта дорога открыта для вас.

— Не понимаю, — сказал проконсул.

Сейра вновь засмеялась и взяла Гэбрила под руку.

— Нам пора, — сказала магесса.

Они исчезли — исчез и червяк, сидевший на руке рейнджера.

— И это все? — удивился Бурковиц.

— Да, — ответила Франсуаз. — Они ушли в Алмазную Циарру. Наш мир для них — теперь лишь один из тысяч.

— Но нет, — Бурковиц поднял голову, словно надеялся увидеть что-то среди белых облаков. — А как же сноп света? Яркие огни? Мерцание и тому подобное. Так всегда показывают в кино.

— Они улетают, проконсул, — пояснил я. — И это для них главное. Им ни к чему радовать вас фейерверком.

Франсуаз тоже смотрела в небо, на ее губах играла странная улыбка.

— Какое необычное свадебное путешествие, — пробормотала она. — Может, Сейра была права, что ждала столько времени.

— И все-таки, — сказал проконсул Бурковиц. — Там должны были быть свет и мерцающие огни.

ЕЩЕ ОДИН ЗАСТРЕЛЕННЫЙ ПОЭТ

Четвертый Багряный грех

1

Франсуаза, демонесса пламени, сидела в легком плетеном кресле и просматривала газету. Черный единорог, вставший на задние лапы, поддерживал готические буквы названия: «Санта Хавана». Грифон, с белыми крыльями и мускулистым телом льва, пожирал слова с другой стороны.

Я подошел к краю террасы, поставив на парапет бокал.

Море морщилось складками под окнами отеля. Теплое, оно было лишено горячей неги тропиков, которая заставляет забыть о тяготах жизни, нашептывая, — все то, что мы привыкли называть реальностью, на самом деле не больше, чем сумасшествие, рожденное пустой суетой.

Не было в этих волнах и суровой отваги севера, где ледяные волны накатывают на неприступные скалы, и прикосновение ветра, поющего в ледяных фьордах, приносит с собой ощущения силы, уверенности и благородного одиночества, перед лицом необъятного мира.

Ветра здесь было много; он налетал ниоткуда, принося с собой безотчетную тревогу. Мне казалось, что я стою на обрыве — не просто на краю скалы, но там, где заканчивается все, и начинается пустота.

Занавеси на окнах бились и трепетали, словно сердце человека, живущего в постоянном страхе. Отель казался оторванным от всего мира — а сам мир настолько страшным, что не хватало мужества вернуться в него.

Мне не нравилось это море; и в то же время у меня возникала необъяснимая тяга к нему. Хотелось стоять у парапета и смотреть вниз, пока я не сольюсь с волнами и ветром, растворившись в печальной, надтреснутой пустоте.

— Почему эти поэты постоянно стреляются? — спросила Франсуаз, отбрасывая в сторону газету.

Широкий заголовок, попираемый лапами грифона и единорога гласил:

«СМЕРТЬ СЕРХИО БАГДАДИ

Трагическая и внезапная смерть поэта потрясла не только Санта Хавану, но и весь мир. Он был найден мертвым в своей мансарде, и дымившийся еще револьвер лежал в его холодной руке.

Мэтр Багдади по праву считается одним из выдающихся авторов нашей эпохи. Его роману в стихах „Мои слова радуге“ прочили Мифриловую награду этого года. Поклонникам соловья Серхио придется теперь жить с мыслью, что гениальное творение навсегда останется неоконченным.

Вдова поэта заявила, что…»

Я отложил газету.

— Автор статьи сам горазд сочинять. В холодной руке не может лежать еще дымящийся револьвер.

Подняв с парапета бокал, я понял, что больше не хочу нектар.

— Отвечая на твой вопрос. Свою жизнь можно направить вовне — например, на обработку поля. Или на самого себя. Из всех видов искусства глубже поэзии в душу способна погрузиться только музыка. Недаром они часто идут рука об руку. Художник сражается с красками и холстом; писатель должен выстроить сюжет и создать характеры. Поэт и музыкант воплощают свою душу непосредственно. Шопенгауэр писал, что мелодия есть воплощение мировой Воли.

— А в чем мораль? — напомнила Франсуаз.

Я кивнул на ее обоюдоострый меч.

— Сколько клинков ты успела изломать?

— Не считала. Пожалуй, это двадцатый. Правда, некоторые пришлось выбросить целыми.

— Да, вроде того, что утонул, воткнутый в морского змея. Работая клинком, ты можешь его менять; инструмент поэта — это душа. Истрепав душу, он нуждается в подпитке — наркотиках, алкоголе, черной магии. Многие были уверены, что не могут писать стихи без алого лотоса.

— Другими словами, — произнесла демонесса. — Можно сунуть член в мясорубку, но то, что ты вытащишь, уже не будет членом.

— Френки, — заметил я. — Тебе надо писать сборник афоризмов.

Звонок вскрикнул, заставив меня обернуться.

— Я же просил, чтобы нас не беспокоили, — пробормотал я. — Кэнди. Раз ты человек действия, то и открой.

Девушка встала, вынимая из ножен меч.

— А разве ченселлор не работает над своей душой? — спросила она.

— Только во время обучения, — ответил я. — Потом необходимо найти для себя цель — или сойти с ума, как эти поэты.

— Я достойная цель, — заверила меня девушка.

2

— Знаю, что вы просили не беспокоить вас, ченселлор, — говорил хозяин отеля.

Он собирался сказать еще что-то, то я ответил:

— Вот именно.

Тот не решился продолжать.

Длинное лицо сатира свешивалось вниз плоским носом. Рот щерился крупными зубами, из льняных волос закручивались два рога. Не получи я хорошего воспитания, сказал бы, что у хозяина отеля козлиная рожа.

— Как вы просили, я приготовил счет на утро, — неуверенно произнес он. — Но вот осмелился потревожить вас.

— Я это понял.

Хозяин отеля не был очень смелым сатиром; и никогда не решился бы противоречить богатому постояльцу. Значит, произошло нечто очень важное, и я не хотел об этом знать.

— Мне тут подумалось, вам нельзя пропустить смерть Серхио Багдади, — промямлил он.

— Пропустить? — спросил я. — Это что, представление, которое сегодня повторят?

Франсуаз ткнула меня кулаком в спину.

— Его сиятельство, маркиз Зденек Лишка очень просил, чтобы я позволил ему подняться, — продолжал сатир. — Он знает, вы крайне заняты, и уже собирались покинуть Санта Хавану. Но он, как и я, надеялся…

Слова козлобородого звучали так, словно я должен был знать, кто такой Зденек Лишка; и с возгласами радости, велеть немедленно пригласить его.

— Какой еще маркиз? — нелюбезно поинтересовался я.

Рот козлоглава распахнулся от удивления, и по остаткам в зубах я смог узнать, что он ел на завтрак.

— Близкий друг застрелившегося поэта, — пояснила Франсуаз. — Пусть поднимется.

Администратор ударил в волосатые ладони, радуясь успеху своего предприятия. Затем поспешил вниз по лестнице, стуча раздвоенными копытами.

— Пусть войдет? — спросил я. — Френки. А нас, мне кажется, двое. Ты не хотела бы знать, что я думаю?

— Ты знаешь, что я права, — ответила Франсуаз. — Друг этого бедняги только что застрелился. Нельзя вот так просто захлопнуть перед ним дверь.

— Можно! — заверил я ее. — И, если он задержится больше пяти минут, я так и сделаю.

Франсуаз уселась в плетеное кресло, и закинула ногу за ногу.

— Как знать, — пробурчал я. — Может, Багдади застрелился из-за того, что друг его доставал. А теперь он возьмется за нас.

— Майкл, — ответила она. — Ты отдал мне свою душу, в том числе, потому, что не любишь принимать правильные решения. Особенно, когда сам знаешь, что они правильные.

— А ты взяла ее оттого, что в душе садистка.

34
{"b":"195703","o":1}