ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

- Садитесь, товарищ главврач, - сказал Начальник утомленно. - Вы и сами понимаете, что такое положение недопустимо. Надо что-то предпринимать.

- Конечно, товавищ геневал-лейтенант. Именно над этим мы и ваботаем сейчас.

- Правильно. Так держать. И если нужны какие-нибудь лекарства... микстуры, препараты, немедленно докладывайте, мы обеспечим.

- Слушаюсь.

Начальник некоторое время осторожно и даже с нежностью ощупывал себе щеки белыми золотоволосыми пальцами, потом спросил:

- Но в основном, вы говорите, дело продвигается?

- Так точно. Главная задача уже вешена. Начальник кивнул, глазки у него вдруг сделались как щелочки.

- И как же эта штука у вас работает? Я никак не представлю себе, что это. Защита от болезней? Или?.. - он так и не решился выразить словами, что именно "или" и только руками показал нечто неопредленно опасное.

- Я не уполномочен обсуждать эти вопвосы, - сказал главврач сухо и мстительно добавил: - С вами.

Это произвело должное впечатление. Товарищ генерал-лейтенант снова пукнул - смачно, от души, и тогда главврач поднялся, извлек из стеклянного аптечного ящика тюбик активированного угля и протянул его через стол.

- Всячески вам векомендую, - сказал он поощряюще.

"В скучных разговорах о людях прошлого сокрыты тайны их великих свершений".

Глава четвертая

ДЕКАБРЬ. СРЕДА

НОЧЬ ПАТРИАРХА

"...Его зовут Стэн Аркадьевич Агре. Имя, казалось бы, необычное, но только для нашего нынешнего деидеологизированного безвременья. На самом деле Стэн - это "Сталин-Энгельс". У него, между прочим, был когда-то еще и старший брат, которого звали Марлен: Маркс плюс Ленин. А вот откуда взялась у него, совершенно русского человека, такая экзотическая фамилия, мне выяснить пока не удалось. Знающие люди объясняют, что "агрэ" на санскрите значит "первый" или даже "наивысший", по-грузински это - "вот"( ("вот какой рассеянный..."), а на иврите "агра" (ударение на последнем слоге) означает "налоги". Вот и все, что удалось мне выяснить об этом предмете. То есть ничего.

...Я согласился сейчас писать о нем не потому, что испугался вас. Не надо преувеличивать. И уж, конечно, не потому, что хочу помочь вам. Вообще - не потому, что усматриваю в этом занятии хоть какой-нибудь корыстный или прагматический смысл. Я начал эти записки потому, что, кажется, понял окончательно: после меня в мире не останется ничего, кроме этих записок. Более того: и после НЕГО самого не останется ничего, кроме этих моих записок. Да пожалуй, еще нескольких слухов, теперь уже напоминающих легенды. Да великого множества интервью, не дающих никакой информации, а только раздражающих воображение и порождающих новые слухи и новые легенды.

О нем до сих пор распускаются странные слухи и распространяются сочные легенды. Полагаю, в вашем департаменте их кто-нибудь старательно собирает, сортирует (высунув набок язык) и дотошно анализирует. Вполне допускаю даже, что часть этих слухов придумана и распространена именно вами... Но две легенды я здесь приведу. Одну - потому, что она кажется мне совершенной, отшлифованной в пересказе до состояния готовой новеллы. А вторую - потому, что сам был свидетелем события и имею возможность на этом примере наблюдать, как скромно-затрапезная куколка факта трансформируется в роскошную бабочку легенды.

Итак, история первая. Действие происходит году этак в девяносто четвертом, не позже девяносто пятого. Идет троллейбус, по дневному времени малонаселенный, народ сидит. Все тихо, мирно. На заднем сиденье расположился неопределенной конфигурации дядек, про которого одно только и можно поначалу сказать, что он - с большого пролетарского бодуна. Скорее всего, именно поэтому сидит он в полном одиночестве, и ему, видимо, скучно. И он начинает говорить, а точнее - возглашать.

- На следующей остановке, - провозглашает он, - выйдут двое, а войдет один...

- А вот на следующей никто не выйдет, а войдет мама с ребенком...

- А на следующей выйдут четверо, а войдут трое...

На все эти объявления спервоначалу мало кто обращает внимание, но однако довольно скоро народ обнаруживает, что все непрошенные эти предсказания странным образом сбываются. Все. До единого. И абсолютно точно.

- ...На следующей трое выйдут, а двое войдут - мужчина и женщина.

Точно.

- Какая там следующая? Московский? Двое выйдут, двое войдут...

Absolutely!..

Рты помаленьку раскрываются, глаза выкатываются. Теперь уже все его слушают, словно какого-нибудь Жванецкого, кроме какой-то блеклой девицы, углубившейся в лакированный детектив. Прочие же внемлют жадно, со сладким ужасом, причем никто оборачиваться на него не рискует, только уши у всех настропалены, как у битых котов.

- ...А на следующей войдет один, и один выйдет. Точно: один входит (и сразу же, между прочим, со страхом настораживается - туда ли он попал и что тут за дела происходят?), но вот не выходит никто! Троллейбус стоит с открытыми дверями, часики тикают, уже несколько злорадных рыл поворачивается к похмельному пророку, уже створки дверей начинают смыкаться, но тут тусклая девица захлопывает вдруг свое чтиво и с воплем "Ой-ей-ей!" (или что-то в этом же роде) продирается сквозь соседа по сиденью и без малого застревает в дверях, но успевает-таки выскочить. По троллейбусу проносится задавленный вздох. Все ждут, что будет дальше, но дальше ничего не происходит: пророк молчит, героически сражаясь с абстинентным синдромом. А когда троллейбус останавливается в очередной раз, он поднимается со своего места - маленький, неряшливый, криворотый, спускается на ступеньку, чтобы выйти, и напоследок объявляет:

- В девяносто шестом выберут Ельцина, а в две тыщи шестом будет ядерная война с террористами...

Это - про него. Хотя он вовсе не маленький, а скорее уж рослый, не неряшливый, а очень даже ухоженный, и никогда не напивается до похмелья. (Он вообще не любит быть пьяным. "Чего это ради я буду напиваться? спрашивает он сумрачно. - Мне и так весело".) Я прекрасно помню времена, когда все еще были живы и даже здоровы, он частенько тогда пребывал в веселом расположении духа, не пренебрегал выпить стаканчик и с удовольствием расслаблял себя шутками. Теперь-то он не шутит. Никогда. А на тех, кто в его присутствии позволяет себе пошутить, смотрит. Внимательно. Словно ждет продолжения.

Вторая история незамысловата и в значительно меньшей степени канонична. На некоего (святого) человека нападает толпа развлекающихся подростков, нанюхавшихся какой-то дряни, а может быть, просто в целях оттяга. Его окружают, прижимают к садовой решетке и принимаются было мучать, но тут он мощно возглашает, обращаясь к главарю: "Не медлите! Завтра же найдите книгу. Автор - имярек. Название - имярек штрих. Ищите!". Потрясенные (чем, собственно?) юные раздолбай отпускают его немедленно на волю, а главарь и в самом деле принимается искать книгу. Названную книгу он, сами понимаете, так и не находит, но зато пристращается к чтению и делается - во благовременье - порядочным и даже выдающимся человеком.

Чрезвычайно любопытны в этой вполне безвкусной истории варианты книг и авторов. Чаще всего называется Библия: Апокалипсис или Екклезиаст.

Иногда книги по естественным наукам, скажем: Курант и Роббинс. " Что такое математика?" Глава первая, параграф четвертый, "Диофантовы уравнения"!.. А иногда совершенно неизвестные и, видимо, фантастические, нигде не существующие, например: Артур Майлз. "Как стать собой"... Но самое любопытное не это. Самое любопытное, что он обращается к поганому хулиганишке на "вы". Во всех вариантах этой истории, которые я слышал. И это тоже - про него. Он - единственный известный мне человек, который всегда и всем говорит "вы", даже десятилетнему пацану.

105
{"b":"196348","o":1}