ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Осушив голубой кубок, Шалхассан пришел к окончательному решению.

Девчонка стала чересчур самовольной! Пора, пора ей замуж. Как бы ни была сильна женщина, все равно лучше, когда рядом с ней мужчина. В том числе и в постели. Королевству нужны наследники. Давно пора!

Смотреть на борьбу Шалхассану наскучило, и он махнул рукой. Распорядитель тут же прекратил поединок. Впрочем, оба борца вели себя достойно и мужественно, и Шалхассан объявил, что освобождает обоих. По толпе придворных тут же пролетел гул одобрения, все задвигались, зашелестели шелковыми одеждами.

Уже отворачиваясь, правитель заметил, что один из борцов несколько запоздал с поклоном, хотя, безусловно, был преисполнен благодарности. Возможно, этот человек просто слишком устал или был ранен, однако спустить ему подобную оплошность Шалхассан не мог: честь и могущество трона должны быть незыблемы всегда и при любых обстоятельствах. Он снова махнул рукой – немому стражу в дверях.

Нет, эти немые с их удавками, безусловно, чрезвычайно полезны… А Шарре придется просто научиться ко всему подходить с разными мерками.

О приближающейся смерти можно узнать разными способами; известие о ней может упасть с небес, точно божественное благословение, или же ворваться в твою жизнь совершенно неожиданно, с адским шумом и грохотом. Может просвистеть у тебя над ухом, точно меч врага, а может прозвучать самой нежной песнью любви.

Полу Шаферу, который выбрал себе для смерти то место, где сейчас находился, по причинам более глубоким, чем постигшая его утрата, и более невнятным, чем простое сочувствие престарелому королю, становилось ясно, что долго на Древе Жизни ему не выдержать. Эта мысль принесла ему даже некоторое облегчение: по крайней мере в его неудаче ничего постыдного не будет. Не может быть бессмысленной смерть от руки божества.

Впрочем, он был достаточно честен, чтобы прекрасно понимать, что его вполне может убить не Бог, а изнуряющая поза, страшная жара, мучительная жажда; собственно, все это он понял сразу, как только его привязали к дереву.

Но Древо Жизни само по себе оказалось куда сильнее жары, жажды, неподвижности. Обнаженный, распятый на гигантском стволе Древа под лучами палящего солнца, Пол каждой клеточкой своей плоти чувствовал немыслимое могущество, таившееся под древней корой, ту силу, сопротивляться которой было невозможно, ибо она легко подчиняла его себе, как бы поглощая его вместе со всеми теми силами и возможностями, которыми обладал он сам. Древо Мёрнира вовсе не имело намерения сломить его; нет, он чувствовал, как оно обволакивает его неведомым силовым полем, втягивает внутрь себя, отбирает у него все – силы, мысли, чувства. Предъявляет на него свои законные права. И почему-то он знал, что это еще только начало, что впереди вторая ночь, что Древо еще только начинает просыпаться.

А вот Бог был уже близко. Пол всем своим телом, всем током крови чувствовал его неторопливую поступь, а теперь еще и слышал раскаты грома, пока еще далекие и негромкие, но ведь впереди целых две ночи. А Священную рощу вокруг него сотрясала беззвучная дрожь; такого не случалось здесь уже давно, очень давно, и теперь лес ждал появления своего властелина, который всегда приходит во тьме и всегда берет то, что положено ему по закону.

Радушный хозяин «Черного кабана» пребывал в таком дурном настроении, что ему лучше было не показываться на людях, иначе он мог окончательно подорвать свою репутацию. Хотя при сложившихся обстоятельствах вряд ли можно было бы спокойно взирать на тот разгром, что царил в таверне после минувшей ночи, и на лице хозяина явственно отражалось не просто крайнее недовольство, но даже некий ужас, когда он утром подсчитывал нанесенный ему ущерб.

Во-первых, на праздники в город съехалось множество гостей, всегда готовых пропустить стаканчик, особенно когда глотка пересохла от затянувшейся жары; а во-вторых, почти у каждого в кармане бренчали монеты, специально прибереженные для такого случая. И эти денежки могли бы – нет, ДОЛЖНЫ БЫЛИ! – перекочевать в его карман, черт бы их всех побрал! А теперь ему пришлось на целый день таверну закрыть, чтобы хоть как-то привести ее в порядок после того побоища, которое там учинили прошлой ночью.

Впрочем, уж он заставил виноватых потрудиться! Они у него как миленькие работали с самого утра; он не проявил сочувствия даже к тем, у кого были сломаны кости, не говоря уж о прочих ноющих и стонущих, которые без конца жаловались – кто на всякие беды, а кто просто на то, что не выспался. Ведь каждую минуту – да-да, буквально каждую минуту! – он терял деньги, денежки, чистую прибыль, ибо его «Кабан» оставался закрытым! И к его раздражению по этому поводу прибавлялись упорные злые слухи о том, что проклятый Горлис, королевский канцлер, намерен ввести закон, ограничивающий торговлю спиртным, как только в столице закончится двухнедельный фестиваль. Проклятая засуха! Хозяин «Черного кабана» с такой яростью набросился на кучу мусора в углу, словно это был ненавистный Горлис собственной персоной. Ограничит он их, как же! Интересно было бы посмотреть, например, как канцлер сумеет ограничить в потреблении вина и пива Тигида! Ведь этот толстяк за один только вчерашний день влил в свою утробу не менее недельной нормы!

Вспомнив Тигида, хозяин «Черного кабана» впервые за весь день не сумел подавить улыбку. Улыбнулся он почти с облегчением. Вообще-то злиться – тоже работа тяжелая! Подбоченившись, он оглядел помещение и решил, что открыть можно будет примерно через час, то есть день все-таки пропадет не полностью.

Вот почему, когда сумерки укрыли своим плащом извилистые улочки старого города, а в домах за занавесками затеплились огоньки свечей, гигантская черная тень одного из завсегдатаев «Черного кабана» уже ползла по мостовой к любимой таверне, двери которой вновь гостеприимно распахнулись для посетителей.

Тигид еще не совсем очухался после вчерашних «подвигов», а в переулке было темновато, и он чуть не упал, налетев на какого-то жалкого пьянчужку, еле переставлявшего ноги.

– Клянусь рогами Кернана! – вознегодовал великан. – Смотри, куда прешь, скотина! Мало кто осмелится встать поперек дороги самому Тигиду!

– Прошу прощения, – почти неслышно прошептал «пьянчужка». – Видишь ли, я оказался в затруднительном положении, и мне…

Он пошатнулся, и Тигид машинально подхватил его. К этому времени он уже успел немного освоиться в темноте, и в его налитых кровью глазах отразился священный ужас: он понял, кто его собеседник.

– Клянусь Мёрниром! – прошептал он, потрясенный до глубины души, и более не проронил ни слова.

Хрупкий и маленький собеседник его кивнул, как бы подтверждая, что все это Тигиду не привиделось, и с трудом промолвил:

– Да, я действительно один из светлых альвов. И мне… – От боли у него перехватило дыхание, но он все же продолжил: – …мне необходимо… поскорее передать королю Айлилю весьма важные сведения. Ты видишь, я тяжело ранен и вряд ли сумею…

Только тут Тигид заметил, что рука его, которой он поддерживал альва за плечи, мокра от крови.

– Об этом не беспокойся, – сказал он с неуклюжей нежностью. – Ты идти-то можешь?

– Я же как-то шел… весь день шел… Но… – Брендель все-таки не устоял на ногах и опустился на одно колено. – Но теперь, как видишь, я…

У Тигида даже слезы на глазах выступили от жалости.

– Ну тогда иди сюда, – шепнул он израненному альву, без малейшего усилия подхватил его на руки и, баюкая, как ребенка, понес ко дворцу, сиявшему вдали праздничными огнями. Ибо Тигид из Родена, прозванный Ветроломом, а также Хвастуном, на самом деле обладал душой чувствительной и нежной.

– Мне снова снился сон, – сказала Ким. – Я видела лебедя. – За окнами домика было темно. Ким весь тот день промолчала, гуляя в одиночестве по берегу озера и бросая в воду камешки.

– Какого он был цвета? – спросила Исанна, сидевшая в кресле-качалке у очага.

– Черный.

50
{"b":"196351","o":1}