ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Обитатели общежитий покидали их при первой же возможности. Поиски своего угла приводили к тому, что семьи продавали свой последний скарб, чтобы уплатить за комнату или построить собственное жилье. Обычно это были две-три стены какого-нибудь уцелевшего частного дома. Сложнее всего было делать крышу, так как отсутствовали балки для перекрытий. Их часто заменяла сетка, сплетенная из колючей проволоки. Сверху на нее наваливали кустарник, валежник, тростник, морскую траву, а потом все это засыпали землей. Однако крыши часто протекали от дождя, а иногда обрушивались.

Несмотря на это, такие жилища получили большое распространение и скоро из них образовались целые улицы. Почему-то их стали называть дачами, а на некоторых появились даже дощечки с названиями: «Тоска по Родине», «Одинокая», «Надежда». Были и другие варианты жилищ, еще более экзотические. «Так, — читаем в сборнике "Русские в Галлиполи", — группа семейных офицеров-авиаторов поселилась в прибрежных пещерах, какой-то офицер с женой долгое время жил в выброшенной на Перег полусгнившей фелюге. На старом турецком кладбище заселили каменный резервуар испорченного водоема. Над ним долгое время развевался российский флаг и виднелась надпись "Дача Мечта"»{74}.

На учете в штабе корпуса было 1139 женщин. За первые полгода пребывания русских в Галлиполи было зарегистрировано 49 новых браков. В результате возникавших конфликтов, причиной которых были женщины, восемь из них были высланы из Галлиполи. «Для женщин, в частности ожидающих ребенка, — пишет полковник С. Ряснянский, — были устроены специальные палаты в госпиталях. Женщины скорее находили себе работу среди местного населения и тем помогали своим семьям»{75}.

Детей вместе с корпусом высадилось 244, а также 90 мальчишек-сирот 10—12 лет, которые были зачислены в воинские части. Впоследствии их из войск забрали и определили в интернат. Около сотни младенцев родилось в Галлиполи{76}. Все они, как и дети старших возрастов, разделили со своими родителями тяготы и лишения «сидения». Немногим из них удалось выжить, и не последнюю роль в этом сыграли эпидемии, которые стали преследовать изгнанников еще в море.

При подходе к турецким берегам на кораблях уже скопилось около 200 человек больных, в том числе заразных. Их потом собрали на одном пароходе и высадили в Константинополе, а в дальнейшем распределили в городские госпитали. Но заболеваний среди высадившихся в Галлиполи избежать не удалось, а лечить было нечем. «В совершенно целом и работоспособном виде, — отмечено в сборнике "Русские в Галлиполи", — прибыло только одно лечебное учреждение — 4-й госпиталь Красного Креста. Он, выгрузившись на берег 13 ноября, с 14 ноября уже начал прием больных всех категорий в отведенном ему помещении школы при французском католическом иезуитском монастыре…»{77}

Как следует из дальнейшего описания, небольшие помещения этого госпиталя тут же оказались заполненными, а больные все прибывали. Все они, и заразные и не заразные, лежали на полу без постелей, разделить их по заболеваниям не представлялось возможности. Больные, перенеся одно заболевание, тут же получали новое. Позже на 120 мест удалось развернуть 7-й передовой отряд Красного Креста, предназначив его только для заразных больных. Вскоре и здесь уже было 180 больных, и они тоже лежали на полу без постелей, в верхней одежде. Благодаря усилиям командования корпуса уже в декабре были открыты госпиталь Белого Креста и лазарет в пехотной дивизии, основная масса поступивших туда больных была заражена всеми видами тифа: брюшным, возвратным и сыпным. В день умирало по несколько человек.

И. Лукаш, переживший «галлиполийское сидение», писал о постигшей русских людей беде: «Ходит дизентерия в белых лагерях. Брюшной тиф поднялся от высохлой и глинистой лагерной речки и пошел шагать по палаткам российской гвардии. Москитная лихорадка, яростная галлиполийка, бросает мгновенно людей на койки. Люди горят, обсыхают потемнелые губы. В глазах темный дым жара. Люди не выживают от тифа. Люди, захваченные эпидемией, догорают мгновенно без сил, без борьбы. По лагерям бродит туберкулез…»{78}

Болезнь не щадила никого. 21 января умер генерал-майор A.M. Шифнер-Маркевич. Еще не оправившись от недавнего тяжелого ранения на Перекопе, он навещал в госпиталях больных офицеров и солдат своей дивизии, заразился там возвратным и сыпным тифом и сгорел буквально за три дня. В последний путь генерала провожал весь русский Галлиполи и даже пораженные грандиозностью траурного кортежа греки и турки{79}.

Тем не менее борьба с эпидемиями набирала темпы, вскоре греческий Красный Крест прислал свой госпиталь на 50 коек, с прибытием госпитального судна «Румянцев» наладили распределение больных по заболеваниям. Дали положительный результат и противоэпидемические мероприятия. В городе срочно оборудовали две бани, в одной из которых устроили дезинфекционную камеру. Теперь до 700 человек ежедневно могли мыться теплой водой и бороться с паразитами. Были взяты под санитарный контроль общежития, гауптвахты, наладили своевременную уборку мусора и туалетов в городе.

В лагере с эпидемиями тоже долго не могли справиться. Большая скученность людей в палатках, сон на земле, недоедание изнуряли людей. Борьбу с заболеваниями затрудняла большая нехватка дезинфекционных и лечебных средств. Но и здесь построили бани, дезинфекционные камеры. Теперь в своей бане в течение недели каждый имел возможность вымыться горячей водой, «прожарить» обмундирование и нижнее белье. Специально выделенные от частей команды регулярно убирали мусор, сжигали загаженные кусты. Усилился санитарный контроль за состоянием мест общего пользования, особенно за кухнями и источниками воды. С наступлением тепла количество выздоравливающих резко увеличилось, а к лету поступление заразных больных в госпитали сошло на нет.

Сильно подточило здоровье галлиполийцев и элементарное отсутствие необходимой одежды и обуви. Люди высадились не только голодные, но и полураздетые, в изорванной обуви, без белья. «При быстрой эвакуации, — вспоминает полковник С. Ряснянский, — войсковые части не могли запастись обмундированием, а армейские запасы сукна, кожи и пр., прибывшие на одном из больших пароходов, французы отобрали»{80}.

Некоторые пытались выходить из положения, делая из одеял теплые шаровары, но шинели заменить было нечем, и наиболее холодное время года большинство провело во френчах и одеялах. Лишь к началу февраля, когда люди обносились окончательно, поступила первая партия обмундирования, бельем обеспечили всех.

Не лучше было и с обувью. Из-за ее плачевного состояния переход из лагеря в город по непролазной грязи мог совершить далеко не каждый. Сапог на складах не было вообще, а когда выдали примерно каждому третьему ботинки, они тут же развалились.

Все это не давало командованию возможности придать частям и подразделениям должный воинский вид, поэтому было решено выходить из положения своими силами, не особенно надеясь на французов. Вначале командование потребовало, чтобы все имели погоны и кокарды, если их не было, знаки различия разрешалось рисовать чернильным карандашом.

Френчи тоже были далеко не у всех, и потому разрешили носить пижамы всех цветов, лишь бы на них были погоны и пояса. Носили также гимнастерки и куртки всех цветов: белые, серые, полосатые и даже розовые. Вид этой пестроты тоже не мог нравиться командованию, и для парадов были установлены однообразные белые рубашки. Их шили из пижам, больничных халатов, а также из бязи, вывезенной из Крыма. «Только корниловцы, — пишет тот же полковник С. Ряснянский, — по традиции белые рубахи перекрасили в черный цвет. Цветные фуражки шились из полотенец… приспособлялись и изобретали как только могли, лишь бы не терять воинского вида»{81}.

10
{"b":"196366","o":1}