ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Захватил чем закусить? - спрашивает Джордж у Герби.

- Мясной пирог и пару картофелин, - отвечает Герби, доставая снедь из кармана.

- А майонез?

- Не мог найти, честно, оправдывается Герби.

- В следующий раз чтобы был майонез, понял? - гремит Джордж Маршалл. - Как, по-твоему, я буду есть печеную картошку без майонеза? - И без всякого перехода продолжает: - Теперь план такой: ползем под вагонами до паровоза. Когда я свистну, вы оба выползайте из-под вагона и бегите что есть мочи прямо к реке. Я вас встречу под мостом. Держи, Хэл, приложись еще разок, а то сегодня холодно. В другой раз предложу тебе сигару, но ты откажись! Как тебе теперь?

Мне было так хорошо, что я не видел смысла торопиться покидать вагон. Но ясно было, что у них все расписано по минутам.

- А как же пирог и картошка? - осмелился я спросить.

- В другой раз, - говорит Джордж. - Нельзя им позволить окружить нас. - Он поворачивается к Герби: - Пушку приготовил?

Мы снова на улице; пробираемся под вагонами, словно беглые преступники. Я рад, что Герби дал мне шарф. По сигналу мы с Герби бросаемся лицом вниз и лежим, ожидая, когда Джордж свистнет.

- Что дальше? - спрашиваю я шепотом.

- Ш-ш! Кто-нибудь может услышать.

Через несколько минут раздается тихий свист; мы выползаем из-под вагона и со всех ног мчимся вниз по оврагу к мосту. Джордж уже поджидает нас.

- Хорошая работа, - говорит он. - Мы от них удрали. Теперь слушайте: отдохнем минуту-другую и рванем на тот вон! холм, видите? - Он повернулся к Герби: - Пушка заряжена?

Герби осматривает ржавый «кольт» и, утвердительно кивнув, снова прячет в кобуру.

- Помни, - говорит Джордж, - не стреляй, пока не будет совершенно необходимо. Я больше не хочу, чтобы ты случайно убивал детей, понял?

Глаза у Герби блеснули, и он замотал головой.

- Мы, Хэл, должны добраться до холма, прежде чем они поднимут тревогу. Как только окажемся там, мы в безопасности. И вернемся домой по дороге вдоль болота.

Низко пригнувшись, мы рысью помчались вперед. Вскоре мы оказались в зарослях тростника, и вода стала заливать ботинки.

- Глядите в оба, - пробормотал Джордж.

Мы достигли холма необнаруженными, отдохнули несколько секунд и быстрым шагом обогнули болото. Вышли на дорогу и дальше пошли не торопясь.

- Через несколько минут будем дома, - говорит Джордж. - Войдем с заднего крыльца и переоденемся. Только, чур, никому ни слова!

- Ты уверен, что мы оторвались от них? - спросил я.

- Совершенно уверен.

- Последний раз они преследовали нас аж до самого амбара, - говорит Герби.

- Что будет, если нас поймают?

Герби выразительно провел ребром ладони по горлу.

Я пробормотал, что не уверен, что меня устраивает подобная перспектива.

- Ничего не попишешь, - говорит Герби. - У нас с ними смертельная вражда.

- Завтра обсудим все в деталях, - говорит Джордж.

В большой комнате наверху стояли две кровати, одна для меня, другая для Герби и Джорджа. Мы сразу же затопили пузатую печку и стали переодеваться.

- Тебе не трудно растереть меня? - спрашивает Джордж, стаскивая нательную рубаху. - Меня растирают дважды в день. Сперва спиртом, а потом гусиным жиром. Отличная штука, Хэл.

Он лег на большую кровать, и я принялся растирать его. Я растирал, пока руки не заболели.

- Теперь ты ложись, - говорит Джордж, - Герби обработает тебя. Почувствуешь себя другим человеком.

Я повиновался. Ощущение было и правда приятным. Кровь заиграла в жилах, тело горело. Во мне проснулся такой аппетит, какого я давно не испытывал.

- Теперь понимаешь, почему я приехал сюда? - говорит Джордж. - После ужина сыграем в пинокль - просто чтобы доставить удовольствие старику, - а потом завалимся спать. Кстати, Хэл, - добавил он, - следи за языком. Никаких проклятий, никаких чертей в присутствии старика. Он методист. Перед едой мы читаем молитву. Постарайся не засмеяться!

- Потом как-нибудь отведешь душу, - вторит Герби. - Будешь говорить что хочешь, чертыхаться сколько хочешь. Все равно никто не услышит.

За столом меня представили старику. Это был типичный фермер - с громадными заскорузлыми руками, небритый, пахнущий клевером и навозом, немногословный, жадно и громко жующий, ковыряющий вилкой в зубах и жалующийся на ревматизм. Мы ели как удавы, все без исключения. На столе было не меньше шести или семи видов овощей, жареный цыпленок, вкуснейший хлебный пудинг, фрукты и разные орехи. Все, кроме меня, запивали еду молоком. Затем последовал кофе с настоящими сливками и солеными земляными орешками. Пришлось распустить ремень на пару дырочек.

Как только закончили ужинать, стол очистили и появилась колода засаленных карт. Герби пришлось помогать матери мыть посуду, а мы - Джордж, старик и я - втроем сыграли партию в пинокль. Как Джордж заранее объяснил, надо было подыгрывать старику, не то он начал бы брюзжать, остался недоволен. Мне, похоже, шла одна хорошая карта, что осложняло задачу. Но я делал что мог, чтобы проиграть и притом так, чтобы старик не заметил, как я сдаю ему игру. Старик кое-как выиграл и был ужасно доволен собой. «С такими картами, как у тебя, - заметил он, - я бы закончил на третьем ходу».

Перед тем как нам подниматься наверх, Герби запустил старый эдисоновский фонограф. Одна из мелодий была «Звездно-полосатый флаг навсегда». Я слушал ее, словно песню из какой-то иной жизни.

- А смех можешь найти, Герби?- спросил Джордж.

Герби пошарил в старой шляпной коробке и двумя пальцами ловко извлек древний восковой валик. Такого я еще не слыхал. Ничего, кроме смеха - смеха психа, смеха сумасшедшего, истерического смеха. Я так смеялся, что живот заболел.

- Это что, - сказал Джордж, - ты еще не слыхал, как Герби смеется!

- Только не сейчас! - взмолился я. Отложим на завтра.

Я уснул, не успев коснуться головой подушки. Что за постель! Сплошное мягкое, нежное перо - наверное, целые тонны пера. Такое ощущение, будто опять проваливаешься в материнскую утробу, качаясь на волнах забвения. Блаженство. Истинное блаженство.

Последнее, что я слышал сквозь дрему, были слова Джорджа: «Если понадобится, горшок для малой нужды под кроватью». Но меня не могла бы заставить подняться и большая нужда, не то что малая.

Во сне я слышал маниакальный смех психа. Ему вторили ржавые дверные петли, зеленые овощи, дикие гуси, кренящиеся звезды, мокрое белье, полощущееся на ветру во дворе. Даже папаша Герби, та его часть, которая изредка позволяла себе меланхолически радоваться. Смех возникал где-то вдали, восхитительно фальшивый, абсурдный, безумный. Это был смех ноющих мышц, смех нищи, проскальзывающей в желудок, смех времени, потраченного на дурацкие забавы, смех миллионов ничего не значащих эпизодов, гармонично складывающихся в огромную картину, приобретая необычайный смысл, необычайную красоту, необычайную ядреную жизнь. Какая удача, что Джордж Маршалл заболел и едва не умер! Во сне я возносил хвалы великому властителю Вселенной за то, что он все так грандиозно устроил. Один сон сменялся другим, потом я провалился в тяжелое забытье, исцеляющее лучше, чем сама смерть.

Я проснулся раньше всех, ублаготворенный, освеженный, и лежал неподвижно, только довольно пошевеливая пальцами. Какофония звуков, доносившихся со двора фермы, звучала для меня, как музыка. Шелесты и скрипы, стук ведер, крик петуха, легкий перестук куриных клювов, пение птиц, гусиный гогот, хрюканье и визг свиней, ржание лошадей, пыхтение далекого локомотива на станции, хруст снега под ногами, резкие порывы ветра, скрип ржавых осей, звон пилы на сухом бревне, деловитый стук тяжелых башмаков - все слилось в симфонию, знакомую и моему слуху. Эти простые, старые как мир звуки, эта музыка раннего утра, рожденная движением каждодневной жизни, эти призывы, петушиные крики, эти голоса и отголоски скотного двора наполняли меня радостью земной жизни. Проголодавшийся и обновленный, я вновь слышат бессмертный гимн первого человека. Старую, старую песнь о свободе и изобилии, о жизни, в которой находилось все это, о синем небе, струящихся водах, покос и радости, о плодовитости всего живого и воскрешении, и жизни, длящейся вечно, жизни более изобильной, жизни сверхизобильной. Песнь, что возникает в самом нутре, растекается по венам, вольно звучит в каждой клеточке тела. Ах, как же это действительно хорошо - жить… и лежать не шевелясь. Окончательно пробудившись, я еще раз возблагодарил Отца Небесного за то, что поразил болезнью моего близнеца, Джорджа Маршалла. И так, продолжая благоговейно благодарить Господа, возносить хвалу миру Божьему, превозносить все живое, я позволил своим мыслям обратиться к завтраку, который, без сомнения, уже готовился, и долгому, ленивому течению часов, минут, секунд, покуда день не завершится. Какая разница, как пройдет день, пусть даже совсем впустую; лишь одно было важно: что время принадлежало нам и мы могли распоряжаться им как хотели.

105
{"b":"196402","o":1}