ЛитМир - Электронная Библиотека

Я выехал на длинное пустое шоссе где-то в пяти милях от Кварцита и вдруг увидел впереди шагающую по обочине фигуру. Я настолько устал от собственных монологов, что мне внезапно понадобилось чье-то общество. Но в походке человека, в опущенных плечах, в манере двигаться, вялости и оторванности от окружающего пейзажа было что-то неуловимое, но настораживающее, поэтому я не сбавил скорости. Проехав метров пятьдесят вниз по склону, я разглядел, что это женщина. Она не голосовала. Она даже не поглядела в мою сторону, когда я миновал ее.

Это непростая ситуация, когда ты мужчина и встречаешь женщину одну, в безлюдном месте; как бы ни были благородны твои намерения, она всегда воспринимает тебя как угрозу — и, между прочим, найдется много нелицеприятных доказательств ее правоты. Обогнав женщину, я проехал еще метров семьдесят и вышел из машины. Она подошла ближе, а потом остановилась. Небольшого роста, полноватая, тридцати с чем-то (по моим прикидкам) лет, со спутанными короткими каштановыми волосами, в линялых джинсах и помятой серой блузке, пропитанной потом и прилипшей к телу. С такого расстояния я не мог разглядеть ее глаз, но лицо у нее было туповатое и опухшее. До меня наконец дошло, что с ней не так — ей кое-чего не хватает: сумочки. До ближайшего города пять миль, не похоже, чтобы где-то здесь стояла ее поломанная машина, а сумочки нет. Меня охватила неприятная уверенность, что ее изнасиловали или ограбили. Я не нашелся что сказать, поэтому просто помахал ей, улыбнулся и, облокотившись на левое заднее крыло «кадди» стал ждать, не подаст ли она сама какой-нибудь знак, но она замерла да так и стояла без движения, глядя на меня. Я не чувствовал, чтобы от нее исходил страх или враждебность; только апатия.

— С вами все в порядке? — я попытался вложить в эти слова искреннюю заботу, но даже для моего слуха они прозвучали неловко.

Она чуть приподняла подбородок, всего на полдюйма.

— Не знаю, — ответила она, и это походило на правду. Поэтому я тоже сказал ей правду.

— Знаете, последние миль сорок я задавал себе тот же самый вопрос: а все ли со мной в порядке, и так и не смог ответить. Одно мне известно наверняка: я направляюсь в Техас и с радостью подброшу вас до любого города, что лежит между этой точкой и Сабина-Пасс, и обещаю, что не буду приставать. А если вам так удобнее, могу послать за вами такси из ближайшего городка — даже заплачу, если вы на мели, — или позвоню кому-то из ваших друзей, чтобы они вас забрали. Но если вам больше нравится передвигаться пешком — только скажите, и я исчезну. А если есть какой-то другой способ помочь, то я с радостью. — Получилась целая речь, мне никогда не удавалось изложить всю правду в двух словах.

Она приблизилась ко мне еще на пять шагов.

— Я была бы очень признательна, если бы вы подбросили меня до города. Спасибо, — она сказала это с грустной церемонностью, как будто хорошие манеры — это все, что осталось от ее чести.

Обогнув машину, я подошел к пассажирской дверце.

— Предпочитаете разместиться впереди, где сидят одни придурки, или на заднем сиденье, как принцесса, которую везут в казино на партию баккара с изысканными молодыми кавалерами?

Она слабо улыбнулась, скорее из снисходительности к моим попыткам пошутить. У нее были красивые глаза — темные, яркие, карие — цвета шоколада. Я не знаток женских сердец, но не сомневался, что она недавно плакала.

— Лучше впереди, — сказала она, — где придурки.

Я открыл дверцу, помог ей сесть, а потом сказал:

— Куда вы направляетесь, я уже знаю, а откуда держите путь?

— Оттуда же. Из Кварцита. Я там живу.

— Ладно, — не сдавался я, — тогда скажите, где вы были?

— Я передумала, — хрипло сказала она.

— Ага, понимаю, о чем вы. Я и сам всегда передумываю. В смысле «меняю свои решения», а не в смысле «думаю слишком много», хотя и это тоже. Мы с вами можем обсудить важность перемен для поддержания мирового равновесия и их отношение к срокам, знаниям, духу и цели жизни. Стоит поговорить и о том, как любовь и музыка связаны со смыслом бытия. А когда разберемся со всем вышеперечисленным, можно будет перейти к вопросам посложнее.

Она посмотрела на меня искоса, во взгляде мелькнуло раздражение, даже проблеск презрения. Мол, обещал же не заигрывать!

— У меня двое детей. Мальчики. Алларду семь, а Дэнни почти шесть.

Ее звали Донна Уолш. Кроме двоих сыновей у нее был муж, Уоррен. Он потерял работу на нефтяной вышке в Оклахоме и от безысходности подался в ВВС. Он учится на авиамеханика, так что после демобилизации будет при деле. Сейчас он в Германии, а она с мальчиками живет в дядином трейлере в Кварците.

Она влюбилась в Уоррена, когда училась в старших классах, и переспала с ним в ночь после выпускного бала — устала говорить ему «нет», когда хотелось сказать «да». Забеременела сразу, а в Оклахоме так заведено: если беременеешь, то автоматически выходишь замуж.

Уоррен уехал в Германию полгода назад, в апреле. У него годовой контракт, потом он должен будет отслужить еще год в Штатах, а после демобилизации получит должность механика реактивных самолетов в одной из крупных авиакомпаний. Уоррен с любыми машинами творит чудеса, заявила она, особенно по части двигателей. Ей хотелось, чтобы он оказался дома и починил их 55-й «форд»-пикап, из которого вытекло столько масла, что мотор перегорел. Ремонт обойдется в 200 долларов, но Джонни Палмер из «Тексако» сказал, что машина того не стоит. Ну да это неважно, потому что Уоррен присылал всего 150 долларов в месяц — на все про все. Техники-сержанты получают мало, но, по словам Уоррена, изучая механику, он обеспечивает будущее семьи.

Если рассудить, Уоррен хороший человек, сказала Донна, но когда женишься так рано и сразу появляются двое детей, на тебя ложится огромная ответственность. Вылетев с буровой, он стал слишком много пить, а когда пил, то поколачивал ее. Не то чтобы он часто ее бил, вовсе нет, ей не хотелось на него наговаривать. Это случилось всего три или четыре раза, да и то один раз она сама напросилась — наседала на него с требованиями найти работу, а ведь он и так пытался.

В другой раз вообще вышло глупо: она готовила ужин, а малыш Дэнни, которому тогда было только три, плакал не переставая; в тот вечер было жарко, под сорок, и Дэнни никак не унимался, а Уоррен выпил слишком много пива и стал орать на ребенка, чтобы тот заткнулся, и от его воплей Аллард тоже разревелся; Уоррен ударил Дэнни, да так сильно, что тот пролетел через всю кухню, и тогда Донна не раздумывая набросилась на него, схватив что под руку подвернулось (а это был пакет замороженной кукурузы), и раскроила ему левую бровь по всей длине — до сих пор шрам остался, — но он не издал ни звука, хотя кровь заливала ему лицо, он просто очень медленно поднялся, притиснул ее к холодильнику и принялся молотить кулаками в живот, по ребрам, в грудь, пока она не отключилась.

После того раза он неделю не появлялся дома. Ей в те дни порой было так больно дышать, что приходилось задерживать дыхание, пока не начинала кружиться голова. Ее только и хватало на то, чтобы приготовить мальчикам бутерброды с арахисовым маслом и повидлом. Она обзванивала родню Уоррена, его друзей, но никто его не видел. Когда он вернулся, то был бледен, под глазами синяки. На бровь пришлось наложить девять швов. Он был трезв как стекло и сожалел о произошедшем. Впервые в жизни она увидела, как он плачет. Она взяла с него слово, что он никогда больше не поднимет руку на детей.

Это был последний раз, когда он ее ударил, — конечно, не считая того дня, когда он наконец бросил поиски работы и завербовался в армию. Она спала, и вдруг услышала, как он налетел на стол и, пошатываясь, направился к их общей выдвижной кровати. Он навис над ней. Донна лежала на спине и смотрела на него снизу вверх, но сквозь не прикрытое занавесками окно в комнату проникало с крыльца так мало света, что его лицо оставалось в тени. Она уловила запах виски.

— Это ты во всем виновата, — тихо промолвил он.

28
{"b":"196404","o":1}