ЛитМир - Электронная Библиотека

Посадка заканчивается! Просим пассажиров занять свои места!

Но мы, конечно, и так уже заняли места. Это и есть та доля правды, которая содержится в каждой шутке. Могу поклясться, что я своей шуткой вовсе не собирался выставить вас дураками или напугать до потери пульса, наоборот, я стремился осветить ваши лица и услышать тысячи песен, звучащих в вашей крови. Дотронуться до груди вашей матери, как дотрагивались вы сами в младенчестве, когда пребывали в волшебном мире и ощущали ее чистое млекопитающее тепло — самое чудесное, что только бывает на свете. Я хотел заставить вас заново ощутить это волшебство. Настоящее волшебство, возникающее, когда мы по-настоящему держим друг друга за руки.

Мы раним друг друга. Помогаем друг другу. Убиваем друг друга и любим друг друга, а между этими двумя крайностями происходит массовое истребление таких же жалких неудачников, как мы. По отношению к окружающим — людям, растениям, животным, земле — мы то и дело проявляем презрение, лицемерие, неприкрытую двуличность и грязную алчность. Даже когда мы во что-то верим, нам застит глаза ощущение собственной правоты. Наша вера — всего лишь крышка мусорного бака, которая не дает завестись червям и защищает бак от дворняг, которые растащат мусор по лужайке, и наши мелкие секреты и догнивающий стыд окажутся выставлены на всеобщее обозрение. А потом придет какой-нибудь мальчуган, срежет с вишни ветку, сделает себе из нее шпагу, а из крышки от бака — щит и отправится в путь, сражаться с настоящими драконами, охраняющими настоящие Граали — пустые Граали, на которых драгоценными камнями выложены картины о свадьбе солнца и луны…

Джошуа сделал долгую паузу, и эхо его последних слов раскатилось по всей долине, а потом громогласно продолжил:

— Я говорю не о религии. Я не пытаюсь продать вам билет на поезд. Я не машинист и не проводник, я такой же пассажир, как и вы. Может быть, одни места в этом поезде получше, а другие похуже, но по большому счету все религии одинаковы. И все храмы и церкви наполнены бухгалтерами, солдатами и иллюзиями, а я бы, откровенно говоря, с радостью наполнил их реками, воронами и мечтами.

Реальность конечна, но не завершена. Мы растворимся в дожде, в речной воде, в беспокойных и ужасно убедительных желаниях, из которых и сотканы наши лица. Ворон может прилететь, а может и не прилететь. Мы обладаем только тем, что реально. Тем, что можно понять, наполнить, подержать, создать. Но если те или иные возможности лежат за пределами нашего понимания, это еще не значит, что мы не можем сознательно их выбирать или не менее сознательно в них верить. Жизнь — это то, что происходит с нами здесь и сейчас, и уверяю вас, я знаю, как реально и по-настоящему может быть искалечено человеческое сердце, как на нас в одночасье обрушивается груз одиночества, как выщелачивают нашу почву сомнения и невежество. Мы уже и сами не знаем, какие мы: твердые, жидкие или газообразные; свет или космическая тьма; запутавшиеся ангелы или шуты дьявола; «всё или ничего» или «может быть, время от времени»; «кто? что? где? как?» или «ну почему все это происходит именно со мной?». Жизнь так и будет течь мимо нас, пока мы сами не признаем ее, не возьмем ее в свои руки и не сделаем своим свидетелем и соучастником.

Но пока мы с вами здесь. Сегодня ночью мы собрались здесь, и мы живы. Мы живем своей собственной жизнью. И мы связаны друг с другом самим фактом своего существования, тем, что мы живы, а значит, мы должны считать свой выбор доказательством собственного существования. Никакие отговорки насчет невозможности выбирать не принимаются. Вот что я хочу сказать: во-первых, я знаю, выбирать непросто, во-вторых, между решением и его последствиями может пролегать целая пропасть, и, в-третьих, если вы никогда в жизни не попадали впросак, вы не поймете, насколько вы сейчас счастливы. Я обращаюсь к вам не для того, чтобы дать инструкции, а из сострадания, пытаясь напомнить вам, что мы можем ранить друг друга или помочь друг другу, гнить или процветать, окаменеть или подпрыгнуть!

Не успел он договорить, как я заметил краем глаза вспышку от выстрела. В тот же миг левую колонку вышибло из окна, а Джошуа, держась за голову, привалился к двери — между пальцев сочилась кровь. Я рванулся к нему через сиденье и отвел руку в сторону. Ожидая худшего, чего-то вроде дыры в черепе с вытекающими мозгами, я, к своему облечению, увидел лишь неглубокие ссадины. Должно быть, его задело осколком колонки или царапнула пуля. Я решил, что с выяснением характера ранения можно и повременить, зато что уж точно пора сделать — так это побыстрее уматывать отсюда. Я рванулся обратно — за баранку — и уже было повернул ключ, как мою руку кто-то перехватил. Это был Джошуа.

— Нет, — отрезал он.

— Но они же стреляют! — резонно возразил я.

Джошуа пожал плечами.

— Значит, речь была недостаточно вдохновенная, — он рассеянно вытер стекающую на левую бровь струйку крови. — Не стоит обижаться на критику.

— У вас кровь идет, — напомнил я.

— А, ничего страшного. Полагаю, задело кусочком колонки, — он поднял микрофон и протянул его мне. — Теперь попробуйте вы.

Тем временем полуодетая или в банных халатах публика уже хлынула на улицу. В их криках то и дело слышалось имя Генри. Я сидел с микрофоном, в голове — совсем недавно наполненной навязчивыми внутренними монологами — пустота. Я подождал секунд пятнадцать, не грянет ли второй выстрел, а потом, не в силах больше выносить напряжение, поднес микрофон к губам и заорал:

— У вас есть ровно три минуты, чтобы нас прикончить! Дольше мои нервы не выдержат! — Я не узнавал своего голоса, настолько глухо и искаженно он звучал. — Если же в ближайшие три минуты вы нас не убьете, я кое-что добавлю к речи моего друга. Обещаю, что буду краток. А потом мы уедем.

«Почему именно три минуты? — спрашивал я себя. — А, с другой стороны, почему бы и нет?»

Джошуа полез на заднее сиденье.

— Что, покидаете меня в трудную минуту?

— Напротив, Джордж, — пропыхтел он, перегнувшись через спинку. — Проверяю, что случилось с колонкой. Она дает чудовищное искажение. Вы звучите как лягушка, жующая мячики для настольного тенниса.

— Это с перепугу, да и крыша у меня не на месте, — объяснил я.

— Ничего подобного! Это потому что колонка прострелена. Они стреляли в колонку, а не в нас — хоть это вы понимаете?

— Уфф! — выдохнул я с сарказмом. — Какое облегчение!

Поглядев на часы, я на миг впал в панику — я не запомнил, когда пошло время. Одна минута уж точно должна была пройти, поэтому я рассчитывал, что осталось еще две. Интересно, следил ли хоть кто-нибудь за временем?

С улицы раздался женский крик:

— Эдди, вернись сейчас же!

Потом поодаль прозвучал мужской голос:

— Черт побери, Генри, хватит уже с нас стрельбы. Ты еще шизее их! Незачем нам их убивать!

Я надеялся, что и остальные разделяют его мнение.

— Ага! — воскликнул у меня за спиной Джошуа. — Пуля только скользнула по краю колонки, но при падении отошел контакт в проводе. Так я и думал. — И он принялся за починку, напевая себе поднос: — Зипити-дуу-да!

Одно из двух: то ли он потрясающе владел собой в любой обстановке, то ли страдал серьезным психическим заболеванием.

Считается, что все секунды имеют одинаковую продолжительность, однако мой личный опыт доказывает, что это неправда. Время между «тик» и «так» может растягиваться, сжиматься, а может, как в ту ночь, и вовсе остановиться. Я пялился на секундную стрелку, пока не убедился, что она снова пришла в движение. По моим прикидкам, из-за неисправности часов я потерял еще полминуты. Значит, уже прошло три минуты, а то и больше. Я включил микрофон.

— Время истекло, — объявил я. — Спасибо, ребята. Мы вовсе не желаем вам зла, надеюсь, что и вы нам — тоже. — Очевидно, Джошуа все-таки сумел подсоединить провод, потому что голос мой зазвучал громко и чисто. Только зря он так старался и зря доверил мне свою отличную аудиосистему — мне все равно было нечего сказать, а даже если бы и было, во рту внезапно так пересохло, что я не смог бы вымолвить ни слова. Пряча отчаяние за показной храбростью, я открыл дверцу и медленно вышел из машины. Руки я из осторожности старался держать на виду. Обогнул машину, забрался на капот, а потом и на крышу. Я стоял там, дыша свежим ночным горным воздухом и заглядывая в каждое лицо, которое мог рассмотреть; одни стояли, на случай опасности сбившись в кучки, другие глядели из окон с прижатыми к стеклу носами; некоторые целыми семьями толпились в дверях или на утопающих во тьме ступеньках. И тут я начал аплодировать — размеренно, искренне и морщась от боли, ведь мои ладони еще не успели зажить после вальса с кактусом.

35
{"b":"196404","o":1}