ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Первым, что я спросил, открыв глаза, было:

— Где я?

Слова были самыми банальными, но они почему-то вызвали у сиделки необычайное оживление. Она выскочила из палаты с воплями: «Доктор! Доктор!», чем дала мне первую подсказку — я предположил, что нахожусь в каком-то медицинском учреждении. Второй подсказкой стало осознание того факта, что я лежу в кровати, а к моим рукам тянутся всяческие трубочки.

Кто-то склонился над моей кроватью.

— Мистер Хоуп!

У этого кого-то были маленькие черные усики и маленькие черные глаза — впрочем, сейчас глаза были широко распахнуты от удивления и радостного ожидания.

— Кто вы такой? — спросил я. — Где я?

— Я — доктор Спинальдо. Вы в больнице Доброго Самаритянина. В Калузе, во Флориде. Вы помните, где находится Калуза?

— У меня голова болит, — пожаловался я.

— Это так и должно быть, — успокоил меня врач. — Вы помните, как вас зовут?

— Что это?

— Это больница Доброго Самаритянина в…

— В Калузе, штат Флорида. Я в курсе. Что все это значит? — повторил я свой вопрос, на этот раз более энергично. — Почему вы спрашиваете, помню ли я собственное имя?

— Вы находились в очень плохом состоянии, — сказал доктор Спинальдо.

Теперь на его лице отразилось нечто, сильно напоминающее бурную радость. Похоже было, что он может в любую секунду разрыдаться в экстазе. Неожиданно он мне понравился. И точно так же внезапно я кое-что вспомнил. Но не все.

— В меня стреляли?

— Да, — подтвердил доктор.

— Я ранен в грудь.

— Отлично!

— И еще в плечо.

— Просто замечательно!

Я никак не мог понять, чего такого отличного и замечательного он находит в довольно серьезных ранениях. Я не понял, что доктор радуется уже тому, что я это вспомнил. Он сказал, что я наконец-то проснулся.

Проблема заключалась в том, что я не помнил, чтобы я спал. Эвфемизм выпавшей из жизни недели. «Вы спали». Позже мне объяснили, что в то время, когда я находился на операционном столе, и врачи лихорадочно пытались зашить порванные кровеносные сосуды в груди, у меня остановилось сердце…

Ну, в общем, мое сердце не билось пять минут сорок секунд, что повлекло за собой кислородное голодание мозга…

Видите ли, кровь перестала поступать к мозгу.

Точнее сказать, она вообще перестала циркулировать по телу.

Короче говоря, я находился в коме семь суток, одиннадцать часов и пятнадцать минут, после чего мощным прыжком выскочил из ямы.

Надо мною склонилось другое лицо.

Знакомое.

Любимое.

— Папа… — прошептала она.

Джоанна.

Моя дочь. Голубые глаза были полны слез. Когда она наклонилась, светлые волосы упали на лицо.

— Ох, папочка…

И, не сумев больше выговорить ни слова, Джоанна уткнулась лицом мне в плечо.

Сиделка, которая убегала звать доктора, тут же предупредила Джоанну, чтобы та, не дай Бог, не задела пластиковые трубки с какой-то дрянью, потихоньку капающей мне в вену. Видимо, уже тогда во мне начала проявляться капризность. Я пожелал получить обратно свои шмотки и немедленно убраться отсюда.

Но над теперь кроватью склонилось другое лицо, тоже любимое.

Патриция. Она поцеловала меня в щеку. Ее сияющие глаза были такими же голубыми, как у моей дочери. И волосы у нее были такими же светлыми.

Мне пришло в голову, что я чем-то притягиваю голубоглазых блондинок.

Хотя нет, моя бывшая жена была брюнеткой. Во дела! Ну надо же — и она тоже здесь. Бывшая и будущая Сьюзен Хоуп стоит в очереди желающих пообщаться со мной. Она с улыбкой наклоняется надо мной и шепчет: «С возвращением, Мэттью». Эти слова заставляют меня задуматься — а где же я, собственно, был? Это уже потом мне объяснят, что я находился в коме.

Я начал кое-что припоминать, хотя и смутно: какой-то бар, я кого-то там жду, потом выхожу из бара — а дальше провал.

Внезапно я почувствовал себя вымотанным до предела.

Комната вдруг показалась слишком шумной и чрезмерно забитой людьми.

Я хотел, чтобы отсюда все ушли.

Я хотел получить обратно свою одежду.

Я хотел домой.

Я чуть не расплакался.

Я хотел снова заснуть.

Мне нужно было облегчиться.

В тот солнечный апрельский день в больничной палате что-то началось.

Выздоровление.

Возвращение к жизни.

Пункт 905.17 статута штата гласил, что на заседании большого жюри «помимо свидетелей, могут присутствовать только прокурор, его помощники, — в соответствии с пунктом 27.18, — судебный репортер или стенографист, и, при необходимости, переводчик».

Это означает, что заседание большого жюри не является соревновательным процессом. Ни тебе адвокатов обвиняемого, ни перекрестных допросов свидетелей. И прокурор гуляет на просторе. Кроме того, это означает, что если обвиняемый согласится дать показания, его (или ее) адвокат не может при этом присутствовать. Вот почему в большинстве случаев любой приличный адвокат посоветует своему клиенту не развешивать уши и не покупаться на предложения трезво оценить факты и чистосердечно во всем признаться. Все это я объяснил Лэйни. Она мрачно кивнула и сказала, что такая процедура кажется ей э-э… нечестной. Я подсказал, что здесь вполне уместным будет слово «драконовская».

Лэйни переоделась в джинсы, футболку и сандалии, которые были на ней в момент ареста, и я забрал ее из тюрьмы и отвез домой, на Северную Яблочную улицу. Во-первых, нам нужно было продолжить разговор, а во-вторых, Лэйни пообещала показать мне новую игрушку, над которой она как раз работала, когда позвонил Бретт Толанд. Мне очень хотелось посмотреть на эти рисунки. Они дали бы понять, в каком состоянии духа находилась Лэйни, а это было важно для последовавших событий. Впрочем, был важен уже тот факт, что она работала над чем-то новым. Она собиралась двигаться дальше, думала о будущем. Несмотря на весь пессимизм, который прямо таки хлестал из нее за обедом, вернувшись домой, Лэйни склонилась ко мнению, что судья Сантос решит дело в нашу пользу. У нее не было никаких причин желать смерти Бретту Толанду. Она вообще не думала о Толанде, когда тот ей позвонил.

Дом Лэйни на Яблочной улице выглядел точь-в-точь так, как она его описала. Я поставил машину под незнакомым мне огромным раскидистым деревом и посмотрел вверх, чтобы убедиться, что в ветвях нет никаких гнезд. Я приехал на светло-синей «акуре-легенде», той самой, в которую врезалась Патриция при нашей первой встрече. Патриция говорит, что я никогда ей этого не прощу. Может, и не прощу. Киплинг как-то сказал:

«Женщина — ценность преходящая, а хорошая сигара — вечная». Я не курю, но я люблю эту машину. Ну, не так сильно, как Патрицию, но все-таки. По крайней мере, я не желаю, чтобы всякие птички гадили на капот и на крышу.

Я прошел следом за Лэйни по тропинке к невысокому шлакоблочному зданию и вошел в дом. Лэйни показала мне квартиру, спросила, не хочу ли я выпить чего-нибудь холодного — поскольку была только половина четвертого, я решил, что речь идет о безалкогольных напитках, — и мы, прихватив бокалы с ледяным лимонадом, прошли в студию. Я чувствовал себя так, словно уже не в первый раз прихожу в этот дом. Лэйни повернула выключатель. Флюоресцентная лампа осветила длинный чертежный стол, который Лэйни описывала во время слушания, и наброски, изображающие черепашонка Кинки. В правом нижнем углу каждого рисунка рядом с подписью была проставлена дата. Если Лэйни не изменила свою систему пометок, то рисунки явно были сделаны вчера.

— Расскажи мне, что произошло вчера вечером, — попросил я.

— С какого момента и по какой?

— С того момента, как Бретт тебе позвонил, и до того, как ты последний раз видела его живым.

Мне пришло в голову, что Лэйни будет неотразимой свидетельницей, если нам придется прибегнуть к ее показаниям. Ее очки служили лишь для того, чтобы исправлять косоглазие. Но этот дефект зрения придавал Лэйни несколько испуганный вид, что сразу же привлекало к ней внимание. Она и так была очень красива. Ее черты можно было бы назвать безукоризненными, но этот несовершенный, косящий глаз делал ее просто неотразимой.

12
{"b":"196422","o":1}