ЛитМир - Электронная Библиотека

– Леон, ты че! Я ж говорил, что это конкуренты, это пермские хотят…

– Пермские? Слышь, Агент, а ты хреновый, оказывается, агент. Ты что, решил, что я зажрался, что кроме ложки ничего в руке держать не могу, что у меня мозги закисли? Ты забыл, кто я такой! Пермские тут ни при чем!

– Н-ну… я же только предположил… Просто у нас некому наезжать…

– Не о том базар, Агент. Меня очень интересует этот Антоха, и знаешь почему? Потому, что ты его, непроверенного, новенького, неизвестно откуда выплывшего, поставил хазу охранять.

– Так мне Перец про него…

– С Перца спрос будет потом. И ведь дельные вещи этот Антоха нам только что говорил. Сказать, чем он мне интересен? – Леон схватил своего помощника за волосы и рывком пригнул его голову к себе так, что его губы почти касались уха Агента. – Он очень интересно поступил. Он нашел меня, он пришел ко мне с предъявой. Не понимаешь… А я вот понял. Либо парень с понятиями, либо сильно деловой, либо его нам подсунули ребята из уголовки. И Иванов нам не поможет теперь.

– Я же говорю, что в него стреляли, наших в «Олимпии» положили, да еще тут…

– Перечисляешь правильно, выводы делаешь хреново!

Леон отпихнул от себя помощника и, достав из кармана носовой платок, стал тщательно вытирать руки. Шея у Агента была потная и липкая. Помощник, покрутив головой после железной хватки босса, выглянул и позвал водителя. Дальше они ехали молча, думая каждый о своем.

Поздно вечером, когда Леон расхаживал в дорогом халате по своему дому, один из охранников ввел Перца. Судя по тому, что не было доклада охраны, визит был запланирован.

– Ну, что скажешь? – усаживаясь в кресло и кладя ноги на низкий пуфик, спросил Леон.

– Что не полицай, это точно. Никаких ниточек. И школа у него хорошая, зверская. Учили его хорошо, военная у него подготовка, а не полицейская.

– Еще что скажешь?

– С нашими контактов раньше не имел. Ни с кем.

– Ладно, посмотрим, что с ним делать. Поручаю его тебе. Поедешь утром со мной, жратвы ему привезем, выпить…

– Он не пьет. И не курит.

– Значит, здоровым помрет! Я ему скажу, что он в твоем подчинении, а потом подумаем, как его проверить в деле. Митрохе скажи, что нужен мне завтра будет.

Перец кивнул и посмотрел на дверь. Однако Леон не спешил его отпускать. Он сидел с закрытыми глазами, откинув голову на спинку кресла. Желваки на его скулах шевелились.

– Отбери ребят, – наконец тихо сказал Леон. – Тех, кому веришь, как себе. Агента за хобот и в подвал. Делай все, но он мне должен рассказать, с кем снюхался, кого на хазу навел, кто стрельбу устроил. Тряси его как хочешь, но чтобы он живой пока был.

– Понял, – озабоченно ответил Перец. – А с Шилом как?

– Пока никак. Пусть Шило ничего не знает. Сделай вид, что доверяешь ему, поручи чего-нибудь. И пусть за ним поглядывают. Смотри, чтобы он нашему Антохе перо под ребро не сунул. Я вас тогда обоих выпотрошу.

– Понял.

– А понял, так иди…

…Валентина ждала у окна. Она целыми вечерами сидела и смотрела на улицу. А когда начиналась ночь, она все равно сидела и смотрела. Леша уходил каждый день. И возвращался далеко за полночь. Он умывался над раковиной, старательно намыливая руки и лицо. Было ощущение, что Леша пытался что-то смыть с себя.

Валентина смотрела, как он умывается, как хмуро ходит по дому, и думала, а почему ему прилепили эту кличку – Вертолет. Ну, никак он не похож на эту машину. Хотела спросить, но потом поняла, что про колонию и уголовный мир лучше не спрашивать. Потом Леша садился за стол, молча выпивал водки и ел суп. Отъедался за весь день, так казалось женщине. Молча ел, глядя перед собой в тарелку, выпивал еще две стопки водки, потом пододвигал тарелку со вторым. На второе Валентина всегда готовила ему картошку, так Леша просил. Жареную, пюре, тушенную с мясом. И всегда он заедал ее квашеной капустой, солеными огурцами… Истосковался по человеческой еде.

Потом он долго сидел и пил горячий крепкий чай. Не чифирь, но все равно очень крепкий. А потом будто просыпался. Поднимал глаза на женщину, и эти глаза вдруг начинали что-то выражать, просыпалось в них что-то давно знакомое. Он вставал, подходил к Валентине и начинал ее обнимать. Губы его были жадные и сухие, руки требовательные и жесткие. Но все это было такое желанное…

Валентина отдавалась его грубоватым ласкам прямо на кухне, сидя у стола. Потом он лез под халатик, нервно дергал непослушные пуговицы, потом рывком поднимал ее с табуретки и обрушивал уже другие ласки, обрушивал страсть, накопленную и неизрасходованную за долгие годы разлуки с ней. Несколько раз он пытался овладеть ею прямо на кухонном столе, но Валентина мягко, но настойчиво противилась. И он уносил ее в комнату на постель. И там она тихо стонала под ним, задыхаясь от счастья.

А утром он иногда спал до десяти, до одиннадцати часов. Подолгу лежал в постели, заложив руки за голову. Тогда на него страшно было смотреть. Все эти синие наколки на его теле, заострившееся серое лицо, как у покойника. Потом он вставал и слонялся по дому, как во сне. Завтракал без водки и почти сразу уходил из дому.

Валентина с первых дней поняла, что ни о чем расспрашивать мужика не надо. Не отошел он еще от зоны своей, не отпустила она его до конца. А может, и долг какой принес Леша с собой в этот мир. Это было страшно предполагать, но спрашивать было еще страшнее. Придет время, и сам расскажет. Раньше, несколько лет назад, Леша был разговорчивее. Отойдет и теперь.

Вот опять мелькнула знакомая сутулая фигура за окном. Затопали ноги на веранде. Валентина встала, провела рукой по лицу, как бы стирая тоску и усталость. Леша вошел, не подняв глаз, молча разулся и, как обычно, тут же принялся с ожесточением смывать под краном нечто мерзкое с рук, с лица. Валентина подошла и молча встала за спиной с полотенцем.

Она смотрела в его усталую спину, и женское сердце сжималось. Сколько там татуировок, и все они не от доброты, не от хорошей жизни, сколько всего на этой спине он таскает, на этих плечах. На глаза навернулись слезы, и поэтому Валентина не сразу поняла, что Леша смотрит на нее в отражении зеркала. Женщина быстро опустила голову и провела руками по глазам.

– Валюша, – хриплый голос Алексея был каким-то необычно взволнованным и тревожным. – Ты не сердись, не суди меня, ладно?

– Что ты! – поспешила Валентина успокоить его.

– Погоди, не надо.

Он мокрыми руками зажал ей рот, погладил по волосам и прижал ее голову к своей груди. Внутри у Валентины сразу все замлело.

– Я ведь виноват перед тобой. Ты вон крепко любишь меня, а я… Приду, повеселюсь и снова пропал на годы. Только теперь все иначе, Валюша, теперь все не так. Другой я теперь. Нет больше Лешки Вертолета, есть теперь Алексей Галыгин. И этот Алексей Галыгин кое с кого хочет спросить. Серьезно спросить!

– Лешенька, господи… неужто ты опять в тюрьму попадешь? Тебя ведь за это, ты что же удумал…

– Молчи! Не понимаешь ты… Счета надо оплачивать. Мои счета тебе, его мне!

– Так не надо же мне ничего от тебя, Лешенька, – вырвалась Валентина из его сильных жестких рук и храбро посмотрела прямо в глаза. – Ничего не надо. Лишь бы приходил каждый день, лишь бы живой был, теплый! Лишь бы мой был, только мой, и все!

– Глупая ты баба, – опустив голову и с какой-то безнадежностью сказал Вертолет, – и любишь по-глупому. А может, и хорошо это, потому что никто меня, как ты, не любил и любить не будет.

– А может, ты его простишь, а, Лешенька, – тихо попросила женщина. – Ну, этого должника своего. По-христиански прости, и сразу легче жить будет, опустит тебя тяжесть эта. Ну, что он тебе?

– Он? – глаза Вертолета недобро сверкнули. – Он меня продал, он меня обобрал, он меня предал. Такого я не прощаю, потому что моя жизнь могла сложиться иначе. Я сел в последний раз из-за него и за него. И все, что у меня было, теперь он положил в свой карман. Он не просто сука, он еще и полицейский. Он сука вдвойне потому, что он гнилой, он… их форму носит, а делишки с нами проворачивает. Всю жизнь! Он не как мы, он хуже нас. Мы живем по нашим законам и не нарушаем их, мы не признаем государства и власти, но мы не предаем своих. Он же и на свои законы наплевал, и на наши… и на все остальные. Не жить ему, Валюша, не жить! Ты прости меня, может… если обойдется, то все брошу, все забуду и с тобой останусь. А может… если не врут люди, то есть у меня и еще один должок в моей никчемной жизни.

35
{"b":"196451","o":1}