ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Обаяние Алексея Петровича, его ум, образованность и направление мысли пересилили обвинения иезуита. Тем более что Ван-Галену были известны некоторые факты, объясняющие поведение Ермолова.

Бывая у Ермолова в Тифлисе перед походом на Казикумух, о котором у нас пойдет речь, Ван-Гален стал участником и свидетелем любопытной сцены. Миссионер-капуцин отец Фелипе, из католического монастыря, просил Ван-Галена проводить его к Ермолову. “Ван-Гален ‹…› сообщил о его просьбе Ермолову во время обеда; тот усмехнулся, но не возразил и согласно кивнул. На другой день в условленное время Ван-Гален зашел в монастырь за отцом Фелипе и проводил его к Ермолову. Один из офицеров (разумеется, в полной форме) проводил капуцина в кабинет Ермолова; они застали его полуодетым, в окружении многочисленных офицеров в полной парадной форме, что представляло весьма забавный контраст. Генерал встретил его со своей обычной блогожелательностью, беседовал с ним то по-итальянски, то на латыни, но все о каких-то незначительных предметах, и, прежде чем облачиться в мундир, повернулся в одной рубашке к святому отцу, одну руку положил ему на плечо, другою рукой провел по его груди и бороде, как бы намереваясь представить его обществу, и сказал: “Messieurs, il faut avouer que le P. Filipo c’est un bon diable!” (“Господа, следует признать, что отец Филиппе – чертовски славный малый!”)”. И Ван-Гален объясняет сарказм Алексея Петровича: “Тайный сыск правительства хорошо знал о секретной переписке нашего монаха кое с кем из иностранцев и врагов России, укрывшихся в Персии – тех самых, что сеяли смуту в Грузии…”

Персидская тема не раз появляется в записках Ван-Галена. Так он тогда же в Тифлисе присутствовал при аудиенции, которую Ермолов дал эмиссарам Аббас-Мирзы, в очередной раз предъявивших претензии на спорные территории.

“Взгляда, который бросил на них Ермолов, было бы достаточно, чтобы всякий, но только не эти безмерно коварные люди, тут же прервал свою льстивую речь. Окруженный офицерами Ермолов подозвал к себе своего толмача и приказал ему громко переводить эмиссарам, но не на персидский, а на грузинский (что чрезвычайно польстило толпе любопытствующих, которые собрались вокруг, не упуская ни единого слова из речи персов) следующее обращение:

– Царствованию варварства приходит конец по всему азиатскому горизонту, который проясняется, начиная с Кавказа, и Провидение предназначило России принести всем народам вплоть до границ Армении мир, процветание и просвещение, однако враги цивилизации пытаются вновь отнять у них эти блага. Я сам, собственными устами объявил персидскому двору о миролюбивых устремлениях моего государя Александра, но персы своими непрестанными тайными происками заставили увянуть пальмовую ветвь, которую я им принес; коль они не отваживаются открыто объявить войну, то пусть расскажут своему повелителю шаху, что русские орлы проникли дальше, чем кто-либо с древних времен; два месяца назад Персия имела возможность увидеть, как Россия отвечает на происки азиатского варварства, и убедиться, что генералы императора Александра твердой рукой карают дерзких и вероломных.

В то время как грузины, исполненные горделивой радости, слушали толмача, не отводя сияющих взоров от энергического лица генерала, которому они беспредельно верили, персы продолжали отвешивать церемонные поклоны и не могли дождаться часа, когда можно будет бежать от подобного позора”.

В этом фрагменте есть несколько принципиальных вещей. Во-первых, то, что речь Ермолова переводится на грузинский и, соответственно, предназначена грузинам, которых генерал приглашает в союзники против их давних мучителей персов.

Во-вторых, фраза о русских орлах и древних временах. “Это сочетание неизбежно приводит на память римские орлы – знамена легионов. Римские легионы доходили до берегов Каспия, но в неприступные горы Дагестана они не проникали. А легионы Ермолова проникли.

И, в-третьих, Ермолов фактически дезавуирует свои договоренности с персами в 1817 году – “пальмовая ветвь увяла”. Это говорится в 1820 году, сразу после безжалостного подавления мятежа в Имеретии, о чем проконсул напоминает персам и грузинам.

И произносится эта речь в канун похода на Казикумухское ханство, владетель которого теснейшим образом связан с Персией.

В записках Ван-Галена, который и сам был человеком сильным и ярким, сконцентрированы ценные для нас сведения: быт, личность, идеология Ермолова. И мы можем сказать искреннее спасибо генералу Бетанкуру, испанскому военному инженеру на русской службе, занимавшему важный пост начальника Главного управления путей сообщения, и флигель-адъютанту полковнику Андрею Борисовичу Голицыну, в то время близкому к императору, за то, что они убедили Александра принять неизвестно откуда взявшегося испанского офицера на службу и определить его к Ермолову.

8

Как уже говорилось, мы не будем пытаться представить читателю всю сложнейшую картину боевых действий, которые Алексею Петровичу вопреки его изначальным решительным заявлениям пришлось вести в разных местностях Кавказа. Речь идет не об истории Кавказской войны, а об истории Алексея Петровича Ермолова. Остановимся на основных событиях, дающих представление о напряженности общей ситуации и боевом стиле Ермолова в этих совершенно новых для европейского полководца условиях.

Иллюзия, владевшая Ермоловым, что несколько жестоких и решительных ударов заставят горцев смириться, доказав им “право сильного”, постепенно рассеивалась. Военные действия приходилось вести постоянно.

Напор Ермолова привел к результату прямо противоположному тому, на который он рассчитывал. Проконсул в своем презрении к “азиятам” не понял особенностей их психологии. То, что Алексею Петровичу казалось естественным – принципиальное изменение привычного образа жизни и беспрекословное подчинение русскому начальству, – горцам представлялось катастрофой и крушением того мира, в котором они только и чувствовали себя людьми, достойными отцов и дедов.

Очевидно, цивилизационный потенциал Римской империи превосходил потенциал империи Российской. Римляне делали покорившиеся народы своими союзниками. “Союзники” – это был юридический термин.

Ермолов писал Меллеру-Закомельскому, явно имея в виду римскую практику: “Здесь нет такого общества разбойников, которое не думало бы быть союзниками России”.

Союзники Рима, принимая на себя определенные обязательства, постепенно вливались в “римский мир”.

Горские племена под союзничеством имели в виду нечто иное – взаимный нейтралитет без всякого посягновения на их традиционный уклад.

Одним из трудноразрешимых противоречий оставалась набеговая традиция. Для искоренения ее требовалась добрая воля обеих сторон. И – главное – длительное время для адаптации горской молодежи к новым представлениям о самореализации.

Ермолов торопился. Он не склонен был ждать и терпеть. “Образование народов принадлежит векам, не жизни человека”, – писал он Воронцову. Но он не намерен был положить жизнь на перевоспитание горских народов. О веках речи не было. Ему нужны были быстрые и очевидные результаты. И если в апреле 1817 года он убеждал Закревского, что “не оружием намерен наказывать, а под покровительством оного наказывать деньгами”, то с осени 1818 года именно оружие и стало главным способом наказания и перевоспитания горцев.

Военные действия шли на всем пространстве Северо-Восточного Кавказа. Сам Ермолов разгромил акушинцев – одно из самых сильных вольных горских обществ Дагестана, – чьи воины пришли на помощь ополчению аварского хана. Последствия побед были традиционны: “Селение Большой Джангутай имело до 600 дворов, и в нем был дом брата Аварского хана довольно обширный.

Все приказано истребить, кроме одной небольшой части селения, которую оставили в пользу пришедшим просить пощады жителей, которые, всего лишившись, должны были проводить зиму без пристанища. От них узнали мы многие подробности и что Гассан-Хан имел немало войска, ибо в помощь к нему приходили живущие на Койсу народы”.

15
{"b":"197005","o":1}