ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

К Роберту он не пошел, это было выше его сил, особенно ахи «как он изменился». Он отключил телефон. Попытался поработать, но не смог. Его мучило воспоминание, оно всплыло в мозгу, покуда он прочесывал улицы. Это случилось давно, дети были еще крохотные. У них была подружка лет восьми, она обожала возиться с ними. Как-то после обеда, когда он отдыхал в спальне, укрывшись простыней, она зашла что-то спросить. Они заговорили, и во время разговора она своими маленькими пальчиками стала теребить пуговицы на его рубашке. Вдруг его проняло, у него встал. И ему захотелось, чтобы она не уходила, чтобы она теребила не только рубашку, в это невозможно поверить, но так было. И воспоминание об этом мучило его теперь.

Он выпил две таблетки снотворного и долго не мог заснуть.

Все следующее утро он не находил себе места и ждал, что зазвонит телефон. Он понятия не имел, сколько им нужно времени на экспертизу одежды, но твердо решил, что не будет покорно дожидаться, пока они соизволят снять с него обвинения. Лучше быть настойчивым, думал он обреченно.

Телефон не звонил, и он отправился в Полицейское управление. Со смешанным чувством страха и злости. Он сказал, что хотел бы поговорить с Хансом Осмундсеном. Его попросили подождать. Он не мог понять, зачем сюда пришел? Все, что он собирался сказать, забылось или звучало бессмысленно.

Осмундсен сидел, откинувшись на спинку стула, он не был приветлив, но и неприветлив не был.

– Пожалуйста, садитесь, – только и сказал он.

– Я полагал, что вы сегодня мне позвоните, – сказал Карл Ланге.

– Зачем?

– Я хочу, чтоб это дело было закрыто.

– В той части, которая касается вас, хотите вы сказать?

– Да. Находиться под подозрением такого рода более чем неприятно.

– Исследование вашей одежды еще не завершено. Хотя его результат не является решающим свидетельством ни «за», ни «против». Но это вы и сами понимаете.

– Вы хотите сказать, что результаты могут не уличить меня, но не избавят от подозрений?

– Именно так. Вы, я вижу, побрились. И подстриглись?

Карл Ланге не ответил. Осмундсен сказал:

– Вчера вы не ответили на вопрос, может ли кто-нибудь подтвердить, что позавчера вечером вы находились в своей квартире.

– Нет.

– Что нет?

– Никто не может. Свидетелей своей невиновности у человека, как правило, нет. Прежде мне не приходилось заботиться об алиби.

– Точно?

– Абсолютно.

– А восемь лет тому назад?

Карл Ланге молчал в полном недоумении.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Не понимаете? А название улица Сант-Улавсгате ничего вам не говорит? У вас был привод.

– Ах, это. Да, теперь вспоминаю.

– А так не помнили?

– Нет.

– Но теперь вспомнили?

– Да, я ж сказал.

– Со всеми подробностями?

– Да. Но какое это имеет отношение к нынешнему делу?

– Может, никакого. А может – прямое. Пока рано говорить.

– Знаете что!

– Успокойтесь, Ланге. Вот передо мной протокол задержания. Позвольте коротко изложить его суть. Полицейская машина выехала по адресу Сант-Улавсгате, 8, по поступившему сигналу о том, что некая девушка спит на тротуаре в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения. Время шло к полуночи, и было холодно. Когда наряд прибыл на место, там собралась толпа из восьми-десяти человек, в том числе вы. Трое констеблей попытались увезти девушку, но вы вступили в пререкания с ними и утверждали, что девушка собиралась идти к вам домой. Вы утверждали также, что договаривались с ней об этом. Когда полицейские все же попытались увезти ее, вы оказали столь бурное сопротивление, что были задержаны. Девушка была несовершеннолетней.

Карл Ланге сидел молча, долго. Он был не в силах шелохнуться. Наконец он поднялся.

– Сидите, – сказал Осмундсен.

Карл Ланге остался стоять. Он ненавидел человека перед собой. Потом выговорил:

– Спасибо за краткость изложения. Не знаю, кто именно исказил факты – вы или тот, кто составлял протокол. После моего ухода вы, возможно, дадите себе труд ознакомиться и с моей версией происшедшего, если ее не изъяли из дела, конечно.

– Я читал ее.

– Тогда вы, очевидно, знаете, что на меня наложили штраф за сопротивление полиции. И что я отказался платить его, после чего штраф отменили, а дело закрыли. Почему бы это, позвольте полюбопытствовать?

Осмундсен молча смотрел на него.

– В полицейском протоколе написано, что я был пьян. Это ложь, что подтвердили в ресторане, из которого я возвращался. Далее: в протоколе записано, что я вел себя неадекватно и даже сцепился с каким-то стариком с палочкой. Я представил справку, что из-за сломанного ребра уже три дня носил корсет. Только потому, что я мог аргументированно опровергнуть каждое слово в этом протоколе, дело закрыли.

– Да, вы сумели извлечь выгоду из промаха тех полицейских. Они посчитали все пьяным хулиганством и не записали ни имен, ни адресов свидетелей. А почему вы так возбуждены, если дело чисто?

– Но вы-то почему так безмятежны, у вас ведь ничего против меня нет.

– С какой целью вы подстриглись и сбрили бороду?

Первой мыслью Карла Ланге было сказать ему, что это не его собачье дело. Но он сдержался. И ответил:

– Потому что у меня есть воображение.

Он повернулся на каблуках и вышел вон.

* * *

Карл Ланге был дома. Ходил из угла в угол. Зазвонил телефон, он не поднял трубку. Мир не может быть устроен так. Телефон все разрывался. Могли звонить из полиции, мог быть кто угодно. Его нет дома. Он наново переживал свое поражение: раздумывал, что же надо было Осмундсену сказать. Единственной удачей можно считать последнюю фразу. Все остальное – беспомощное пораженчество.

Еще бы Осмундсену не победить, если он так вмастил ему с этим делом восьмилетней давности, да еще девочка, о чем он даже не подозревал, оказалась несовершеннолетней. Тем вечером он брел по Сант-Улавсгате и наткнулся на лежащего у стены подвала человека, он принял его за мальчика. Сыпал мокрый снег вперемешку с дождем, и он не смог пройти мимо замерзающего. Он заговорил с ним, тот не отвечал. Мимо шла молодая пара, они остановились. Он объяснил им, что у него сломано ребро, но, если они растолкают этого выпивоху, он возьмет его с собой, он живет в двух шагах отсюда. «Это девушка», – сказала женщина. «Ну, ничего страшного», – ответил он. Они растормошили ее, и она стала собираться с ним. Тут приехала полиция. Он им все рассказал и предложил не забирать ее в вытрезвитель. Но они отбрили его, да так грубо, что он рассердился и назвал их дуболомами. И началось: полицейский заломил ему руки – он завопил от боли в сломанном ребре. Его тут же затолкали в машину и отвезли в участок на Меллергате, 19.

Теперь Осмундсен использовал этот случай против него. В этом была своя логика. Мужчина средних лет пытается залучить в дом пьяную несовершеннолетнюю девчонку. Со стороны это может выглядеть и так, особенно при нынешнем раскладе. Он под подозрением. И в свете этого подозрения всякий гражданский порыв кажется антисоциальным и преступным.

Карл Ланге констатировал, что вследствие посещения Полицейского управления обвинение в изнасиловании занимало его теперь в меньшей степени, нежели фигура самого Ханса Осмундсена, вернее, того, что он собой воплощал. Он был враг. В глазах Карла Ланге он являл собой ходячий пример холодного рассудочного хамства власти. Его изложение протокола было тому блистательным свидетельством: он ни разу не соврал, но каждое слово было отвратительно тенденциозно.

Карл Ланге решил нанести ему новый визит.

Но вместо этого Осмундсен сам пришел к нему на следующий день в сопровождении того же дюжего полицейского, что и в прошлый раз. Они принесли его вещи. Он не предложил посетителям сесть, хотя они горой возвышались над ним, и ни о чем не спросил. Он сказал:

– Я как раз собирался к вам зайти.

– Да?

– Меня поражает, что вы до сих пор не показали мне пострадавшую девочку. Вернее, меня ей.

2
{"b":"1976","o":1}