ЛитМир - Электронная Библиотека

Как ни крути, выходит, дал промашку, рассуждал прокурор, отыскивая глазами на просторной автостоянке машину Нортухты, того самого парня-«афганца», с которым они в прошлом году попали в засаду Арифа во время ферганских событий. Но что-то сопротивлялось однозначной оценке событий. Да, по логике, вроде сделал ошибку. Но не все же должно оцениваться в жизни как в математике, только со знаком «плюс» или «минус», горячился он, и вдруг понял: такой оценке в нем противится не хладнокровный прокурор, а просто мужчина, у которого убили любимую женщину, сына. Вот с этой позиции он поступил верно, намеренно открыл карты, дал понять, что пощады им от него не дождаться и распла­та предстоит по высшей мере: око за око. Поступил по-мужски, открыто, сказал в глаза, таким поступком следовало гордиться. А что испортил праздник – вышло случайно, он не ставил себе такой цели, сегодня, наверное, Миршабу и Новый год будет не в радость, страх на его лице был виден четко. Эта мысль не только успокоила прокурора, но и подвела к неожиданному выводу: ведь Миршаб может подумать – если прокурор заявился в «Лидо», чтобы открыто заявить, что знает, кто выписал лицензию на его отстрел, значит, у него уже достаточно собрано материалов и го­тов ордер на арест. Вряд ли станет такой человек бездарно блефовать. Разве не могла прийти человеку из Верховного суда такая мысль? «Вполне», – ответил сам себе прокурор и улыбнул­ся. А из этого следовало только одно – Миршаб начнет действо­вать. Времени на раскачку у него уже не осталось.

Бежевая казенная «Волга» Нортухты оказалась припаркован­ной между двумя роскошными моделями «Мерседеса» с ташкент­скими номерами, а сам он разглядывал вишневого цвета «Вольво», стоявшую напротив. Мельком глянув на респектабельное «Вольво» с турбодвигателем, Камалов тут же вспомнил майора ОБХСС Кудратова, зятя крупного хапуги из Совмина, полгода назад пове­сившегося в собственном саду, – кто-то из прокуратуры предупредил, что готовятся документы на его арест. Кудратова-то и потро­шил Беспалый вместе с неким рэкетиром по имени Варлам, они знали, что обэхээсэсник собирается купить «Вольво» за 225 тысяч, и как раз вишневого цвета. А не Кудратова ли это машина, мгновенно подумал прокурор, и на всякий случай срисовал номер. Солидная публика собирается отмечать Новый год в «Лидо», заметил прокурор и пожалел, что нет возможности заснять пом­пезный бал на видеопленку, интересное получилось бы кино. Нортухта, увидев прокурора, поспешил к машине. Выезжая со стоянки, он лукаво спросил:

– Мне показалось, вы знаете хозяина «Вольво», хотя машина наверняка появилась в городе месяца два-три назад, когда вы находились в больнице…

– Да, ты прав. Хозяин машины, по-моему, Кудратов, работник милиции, но на всякий случай проверь мою интуицию, ведь я полго­да не у дел, не в форме.

– Еще не вошли в рынок, а как много стало в Ташкенте роскошных иномарок, наша «Волга» рядом с ними смотрится колы­магой, – сказал грустно шофер.

– Интересно, когда появится первая «Мазерати» в столице республики и кто будет ее хозяин? – поддержал разговор проку­рор, пытаясь уйти от мыслей, связанных с «Лидо».

– А я про такую и не слышал, что, очень престижная машина?

– О да, автомобиль экстра-класса, супер-люкс, делается на заказ в Италии, персонально, учитывая все прихоти хозяина. Я ви­дел всего три-четыре в Париже…

К дому на Дархане подъехали быстро, и Камалов, посмотрев на часы, сказал:

– Значит, завтра к четырем часам жду тебя, я обещал вернуть­ся в больницу к вечернему обходу. С Новым годом тебя и всех твоих близких, – и, уже взявшись за ручку дверцы, добавил с вол­нением: – Честно говоря, после случая на трассе Коканд-Ленинабад я думал, что ты попросишься на другую машину. Работа со мной, кроме опасности, не сулит ничего хорошего. Сейчас я хотел пожелать тебе счастья, покоя, благополучия, того, что принято в нормальном обществе, но мы с тобой живем в перевернутом мире и втянуты в смертельную игру, где ничьей не бывает, и у меня язык не поворачивается говорить банальные слова, хотя я от души желаю тебе счастья, благополучия, покоя, жизни… Полчаса назад я видел одного из тех, кто организовал охоту на нас с тобой во время ферганских событий, и я должен дать тебе еще раз шанс подумать, стоит ли работать со мной. Я не обижусь…

– С Новым годом, Хоршид Азизович, – прервал Нортухта затя­нувшуюся паузу. – Я сразу почувствовал: в ресторане что-то про­изошло с вами… За полгода, что вы находитесь в больнице, «Лидо» на слуху в Ташкенте, говорят, многие высокопоставленные люди покровительствуют этому гадюшнику, и немудрено, что кое-кому вы тут поперек горла… А что касается работы моей – обыкновен­ная, мужская работа, я ее сам выбрал. У нас в Афгане была в ходу поговорка: «Лошадей на переправе не меняют».

Странное ощущение испытывал прокурор, войдя в дом, в кото­ром не был полгода, и он понимал, что это не из-за времени. В свою московскую квартиру он возвращался из Парижа после тринадцатимесячной разлуки, а из Вашингтона однажды даже после двухлетнего отсутствия, но то было иным измерением. Сего­дня он вернулся, как бы побывав в потусторонней жизни, теперь-то он понимает, что чудом остался жив, двадцать восемь дней в реа­нимации; и его не встречали, как обычно, жена, сын.

Казалось, еще все в доме хранило следы их рук, вещи таили их тепло, запахи… Случайно забытая книга на подоконнике, крем в ванной, комнатные туфли у кровати, теннисная ракетка в прихо­жей, плейер с наушниками на письменном столе словно дожида­лись владельцев – а их уже нет… И хотя два часа назад он был на их могилах, но все же в глубине души не верилось, что они погибли, в человеке теплится надежда на чудо. Как хотелось закричать, заплакать от бессилия, невозможности что-то изменить в судьбе, вернуть жену, сына, и он со стоном повалился на тахту, на которой, казалось, еще вчера сидел рядом с сыном и женой. Высокие напольные часы в корпусе из потемневшего красного дерева на­помнили, что до Нового года осталось всего шесть часов, и вдруг с боем старинных часов, купленных женой по случаю, в комиссион­ном магазине, он понял, что отныне для него начался отсчет совершенно нового времени. Он и на вещи вокруг себя после такого открытия смотрел по-другому – привычные, родные, они жили как бы своей жизнью, уже обходились без Саламат, считав­шейся их хозяйкой, холившей, лелеявшей их; да и погибни он сам вместе с ними, сегодня расхаживал бы тут чужой человек и поль­зовался его вещами, слышал этот бой часов… Никогда до этой минуты он так не ощущал бренность жизни, хотя с молодых лет ходил, что называется, по лезвию ножа.

– Успеть бы! – вырвалось у него вслух неожиданно, но он не связывал это «успеть» со встречей в «Лидо» с Миршабом.

Успеть – для него значило реализовать хоть часть целей, задач, он чувствовал, как словно в песок ушли годы, и даже главные работы его жизни, не потерявшие актуальности за десяти­летия, и по сей день лежат с грифом «Совершенно секретно», не востребованные обществом, лишний раз напоминая, на сколько лет мы опоздали… И он в который раз пожалел, что так рано ушел из жизни Юрий Владимирович Андропов, спасший его однажды.

Несмотря на отсутствие хозяйки, дом не выглядел запущенным, о том, что тут постоянно бывала родня, он знал, и сейчас инстин­ктивно ждал телефонной трели и звонка в дверь. Он не предупре­дил никого из близких, что намерен покинуть больницу на Новый год, все вышло неожиданно, из-за дивного снегопада. Узнав, что он вернулся, родственники кинутся приглашать к себе провести праздник в кругу родных. Но он хотел побыть в новогоднюю ночь один, восстановить в памяти счастливые дни с Саламат, пораз­мышлять о себе, о времени, о деле, которым занят, – там ведь и минуты не дадут остаться наедине со своими мыслями, будут заботиться, опекать, жалеть. А ему не хотелось вторгаться со своей бедой в чужую жизнь, даже родственников, хотя знал, что пекутся они о нем искренне. Для Камалова не прошло бесследно, что он столько лет жил вдали от родины и придерживался в жизни традиций скорее европейских, чем восточных, и не оттого, что отдавал предпочтение иной системе ценностей. Так сложилась судьба, что его работа всегда требовала максимальной свободы и независимости в отношениях с людьми, а в родне человек растворяется, становится повязанным тысячами условностей, и по­тому чувствовал себя неуютно, даже чужим, среди многочисленной родни, и они, пожалуй, догадывались об этом, старались не быть назойливыми, но все-таки… Но сегодня хотелось побыть одному, уже по-новому оценить свои потери, взвесить свои возможности, ведь он объявил Миршабу по-русски: иду на вы!

3
{"b":"19876","o":1}