ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Все прыжками стоит на месте. Страшными усилиями не сдвигается. С чем вчера обещали покончить, опять нормальная цель на завтра. Да идет ли время-то вообще? Или это у нас такая специальная теория относительности – чем больше пространство, тем время его дольше пересекает?

Может, поэтому все, что для других давно норма, для нас еще экзотика?

– Гла-асность? Неужели? И все можно?

– Можно!

– Обо всем?

– Обо всем!

– И о самом-самом?!

– О самом!..

… Ну и о чем же таком кипят страсти? О чем таком пишут раскаленные перья в наших лучших журналах? Для чего столько эрудиции, логики, столько ссылок на Монтеня, Шопенгауэра, Михаила Сергеевича? А для того, чтобы в конце XX века попробовать убедить нас, что свинарка лучше знает, как ходить за свиньей, чем все советские и партийные органы, включая Политбюро!

Но мы пока еще не очень, нас так просто не возьмешь. У нас сомнения пока. Мы еще не готовы полностью признать, что Земля – круглая. Хотя все данные со спутников подтверждают, что наши очереди именно криволинейно изгибаются за горизонт.

А мы все топчемся, да мы живем уже в этих очередях, и злобимся на тех, кто впереди, и презираем тех, кто сзади. И вместе с теми и другими все валим на строй. Забываят что строй – это то, что сами себе построили. У «наших» немцев наш строй – нормально живут. У тех немцев тот строй – тоже за сосисками к нам не ез­дят. И тех и других мы победили одинаково. Ибо это в войне количество подвигов переходит в победу. А где подвиги, рядом с нами делать нечего. Но в мирной жизни нельзя двигаться прыжками – от подвига к подвигу. Это не к победе ведет, а к сотрясению, к лихорадке. В нормальной жизни нужен нормальный ход. Пусть по миллиметру, но в одну сторону и каждый день. Но чтоб так идти, прежде всего надо встать с головы на ноги. Нам этого сальто уже не потянуть. Решать задачу про нормальный ход придется де­тям.

Мы можем помочь им только одним: не мешать видеть в нас доказательство от противного.

1988

Век детей

Век атома, век космоса, век сердечно-сосудис­тых… А главное – век скоростей и ускорений. В прошлом все текло и мало что менялось. Теперь все меняется, но не течет, а мчится и несется вскачь.

Предки тихо рождались, неторопливо женились, незаметно заводили двенадцать детей, писали друг другу длиннющие письма и долго доживали свой короткий век.

Наш век вдвое длиннее, но доживают втрое быстрее. О переписке смешно говорить: если кто и нацарапает новогоднюю открытку, так потом надо нести руку на УВЧ. Двенадцать детей завести можно, но для этого надо мобилизовать двадцать четыре родителя.

Зато какие детишки пошли! Они с такой скоростью набирают мускульную силу и наливаются сексуальной мощью, что содрогаются старые фронтовики. Ботинки, которые утром были велики, к обеду жмут. Девочек ростом меньше ста семидесяти дразнят Дюймовочками. Короче, в тринадцать лет он уже может сделать вас бабушкой, в двадцать пять стать дедушкой и к тридцати закончить школу.

Счастливое детство становится все счастливее, потому что длится все дольше и скоро уже достигнет средней продолжительности жизни.

А Пушкин прожил всего тридцать семь. Лермонтов – двадцать семь. Эйнштейну и двадцати пяти-то не было, когда он понял, что все относительно. Он был прав: все относительно. Потому что сегодня-то этому сорок, а он еще молодой специалист. Ему шестьдесят – он еще набирается опыта. Ему девяносто – а у него еще все впереди, вечная ему память!..

И вот в газете все дискутируют, как с этим быть: то ли уменьшить в школе нагрузку, то ли дожать детей до конца. Два профессора чуть не подрались – один говорит: надо им больше давать математики. Другой говорит: ерунда, не больше, а гораздо больше. Потому что в детстве мозг все лучше впитывает, и не надо терять времени.

И времени стараются не терять. Проводят олимпиады, выявляют юные дарования и выращивают двадцатилетних докторов. И они выводят такие формулы, которыми гордится вся страна, хотя не вся понимает.

Но что-то слишком часто стали попадаться другие детишки, у которых формулы гораздо проще. Все, что они усвоили, – это что на вопрос: «Как живешь?» – надо отвечать: «Сколько имеешь».

А кругозор и сила чувств, какие Пушкину и не снились! Тот, бывало, плакал над книжкой. А эти не плачут. Ведь для того чтобы плакать над книжкой, ее надо сначала открыть.

Ну, отсюда и большая внутренняя культура. Скажешь ему: «Уступи тете место!» – вежливо отвечает: «На кладбище!»

Вот, говорят, рождаемость все меньше и меньше. Может быть. Но чем старше становишься, тем детей вокруг все больше и больше. А потом, кроме них, тут вообще никого не останется.

Есть смысл подумать о будущем, имея в виду, что плотно набитый мозг – опасная вещь, если сочетается с пустым сердцем…

1980

Одобрям-с

– Я, местный житель, как и все местные жители…

– Мы, местные жители, как и жители других мест…

– Я, вагоновожатый, как и все вожатые ва­гонов…

– Мы, бурильщики…

– Мы, носильщики…

– Мы все, как и все остальные…

– Решительно и всемерно…

– Целиком и полностью…

– ОДОБРЯМ!!!

Одобряй. С большой буквы. Потому что это – не глагол. Это больше чем действие. Это – название эпохи. У людей был Ренес­санс. У нас был Одобрям-с.

Он был всеобщим. Он торжествовал в балете и нефтеперегонке, при шитье пеленок и возложении венков. Отеческий Одобрям руководящих сливался с задорным Одобрямом руководи­мых.

Одобрям был выше чувств и отвергал формальную логику.

Высокие потолки – Одобрям. Низкие потолки – Одобрям. Больше удобрений – Одобрям. Меньше удобрений – больше Одобрям.

Все газеты и журналы из номера в номер публиковали одно и то же: «Дорогая редакция! С глубоким одобрением встретили мы…»

Издать Сыроежкина – Одобрям. Изъять Сыроежкина – бурно Одобрям. Главным в нашем Одобряме было его единогласие и единодушие – причем в обстановке полного единства! Вопрос «Кто воздержался?» вызывал улыбки. Вопрос «Кто против?» считался вообще чем-то из английского юмора. Реакция на вопрос «Кто за?» была похожа на выполнение команды «Руки вверх!».

Снести церковь – Одобрям! Снести тех, кто ее снес, – сердечно Одобрям! Реставрировать и тех и других – Одобрям посмертно!..

Периодически Одобрям ударялся в свою диалектическую противоположность и тогда назывался Осуждай. Тогда:

– Мы, намотчики…

– Мы, наладчики…

– Мы, профессора…

– Мы, шеф-повара…

– С гневом и негодованием…

– Решительно и сурово…

Узкие брюки – Осуждам. Длинные волосы – Осуждам. Того поэта не читали, но возмущены. Этого химика в глаза не видели, но как он мог?! Пока бросали камни в химика, проходило время, и уже узкие штаны – Одобрям, а Осуждам – широкие. И опять – не поодиночке! Ансамблями, хором, плечом к плечу!

– Как вы считаете?

– Также!

– Какое ваше мнение?

– Еще более такое же!

Не я сказал – мы сказали. Не я наступил на ногу – мы всем коллективом наступили. Не у меня мнение, не у тебя, даже не у нас… А вообще: «Есть мнение…» Оно есть как бы само, а уже мы, доярки и кочегарки, его Одобрям. Или Осуждам. В общем, Разделям…

Казалось, тренированы, казалось, готовы ко всему. И все же многие не могли предвидеть, что начнется полный Осуждам вчерашнего Одобряма!

И вот вместо тишины – шум! Вместо шума – крик! Там, где раньше уныло скандировали, теперь весело скандалят. Заместитель назвал директора дураком – тот обнял его, как брата… Согласных больше нет:

– Как вы считаете…

– Не так, как вы!

– Какое ваше мнение…

– Не ваше дело!!

… И это легко понять. Разноголосица радует наш слух после того единогласия, которым у нас называлось бормотание одного на фоне храпа ос­тальных.

Но пора успокоиться. Пора уже радоваться не столько факту крика, сколько его содержанию. И когда кто-то орет, что он думает иначе, надо сперва убедиться, что он вообще думает. Даже отрицательный результат этой проверки пойдет на пользу. Ибо среди множества орущих мы сможем выявить уцелевших после Одобряма думаю­щих. Надо будет попытаться организовать их размножение.

3
{"b":"19894","o":1}