ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Мы это, мы, дорогой Чжан. Привет! – вышел на свет, падавший из комнаты в коридор, аптекарь.

И с этого момента командовал в комнате, распоряжался он. Грели на спиртовке воду, раскручивали повязку на раненой ноге, разрезали штанину, обмывали ногу вокруг раны. Потом аптекарь приказал застлать белым стол (старуха после этого исчезла), положил на него раненую ногу Чжана. Старательно вымыл руки и начал щупать ногу вокруг раны, тыкать в рану пинцетом, от чего китаец закатывал глаза под лоб и тянул: «У-у-у-у!»

– Не забыл еще мое имя? Правильно. Меня зовут У, просто У. Я так думаю, что немного задета кость, бедро. Пуля скользнула, срикошетила… Где же она? А-а… вот она, немного в сторону свернула, торчит, как шишка… Сделаем маленький надрез, выщелкнем… Вместо слепой раны будет сквозная. Скорей заживет, не так будет гной задерживаться. Ну, вот… Вот она, можете взять ее себе на память.

– Возьму… на память… – Чжан протянул руку. – Я про эту пулю никогда не забуду. И не прощу ее.

– Ну вот… А теперь обработаем рану. Через месяц будешь танцевать.

– У, дорогой, я не могу так долго. Неделю, не больше.

– Ну, неделю не неделю, а две – обязательно. – У промыл рану какими-то жидкостями, в комнате сразу разнесся резкий, неприятный запах, даже в носу защекотало. – Травок тебе пропишу, напарь, внутрь будешь принимать… Для общего тонуса мышеняток надо поглотать… Живеньких… По десятку в сутки… Маленькие такие, красненькие… Организм омолаживается. Больше пользы, чем от порошков и таблеток.

– Ну – нет! Это ты уж сам глотай!

– А банкир Ду Шань глотает, только облизывается, понимает, что это идет ему на пользу. Для него одного целую ферму держу… Ах, если б ты видел, какие беленькие самки! Как снег на горах… Не успевают размножаться… Никого не интересует, сколько имеешь основы, им подавай максимальный выход чистого товара. А когда будет пополнение базы?! И целлофан кончается, и пластмасса.

Последние фразы болтливый У произнес без передышки сразу за предыдущими, и Пуол вначале подумал, что и они относятся к мышам. Но Чжан тут же строго оборвал У:

– Тих-хо… Все будет в свое время и на своем месте. – Чжан бросил быстрый взгляд на Пуола.

А Пуол намеренно пристально глядел, как аптекарь бинтует Чжану ногу. «Пусть думает, что я ничего не слышу, ничем не интересуюсь…» А у самого, казалось, даже уши шевелились и дыхание перехватывало от всех этих тайн и секретов.

И чувствовал Пуол, что с нынешнего вечера он начал ходить по острию лезвия или по тонкому канату над бездной.

Глава пятая

1

Сбруя серого ослика и тележка на двух больших колесах, которую он тянул, были украшены гирляндами из бумажных и живых цветов. В уздечке возле осликова уха торчал цветастый зонтик, прикрывал голову ослика и качался в такт его шагам. В двуколке лежали большой барабан и литавры, и в них то по очереди, то одновременно бухали булавами правый и левый барабанщик. На каждый удар по барабану у ослика вздрагивала шкура на боку, он вертел хвостом с привязанным к нему розовым бантиком. Бу-бух – круть-верть, бу-бух – круть-верть…

– Оха-ха-ха! Аха-ха-ха! – заливались смехом мальчишки. Пританцовывали, что-то выкрикивали, суетились. Насобиралось их возле оркестра целая орава, всяких – и хорошо одетых, и почти голых, и оборванных.

– Гляди – только вправо крутит хвостом! Вот – круть! – опять вправо… Ха-ха-ха, и не ошибется! – больше других потешался широкоротый и худой парнишка, гибкий, точно резиновый. Он даже пробовал ходить на руках, дрыгая в воздухе ногами.

Для Янга все было таким дивом, что он точно онемел. То шел за двуколкой с удивительным осликом, то забегал сбоку – поглядеть на музыкантов. Какие чудесные у них трубы и дудки: и белые, и желтые, и черные, маленькие и большие, толстые и тонкие. Одна такая широкая, что ревет, как слон – голову можно всунуть в раструб! Все музыканты – европейцы, все в белых перчатках, в белых костюмах, под мышками и на лопатках проступили темные пятна пота, пот струится и по лицам из-под высоких головных уборов с султанчиком над козырьком. Впереди спиной к музыкантам идет руководитель оркестра, на оркестрантов не глядит, взмахивает блестящей палкой, будто толчет просо в ступе. На ней болтаются какие-то шарики-бубенчики и золотые кисти. Дирижер одет немного затейливей, чем остальные оркестранты: головной убор с таким же пышным султаном, как у остальных, но через плечо перекинута пятнистая шкура леопарда.

Янг отстает, пропускает оркестрантов мимо себя – и опять к ослику, по-свойски щекочет пальцами его бок. Ослик отвечает одним – круть-верть хвостом! Мальчишки хохочут, весело и Янгу. Только один барабанщик нахмурил брови и кивком головы показал: «Не мешай, а то…» – И, взвесив барабанную палочку в руках, погрозил ею.

Весело Янгу, он уже как свой среди ребят, как герой. Его по-дружески награждают тумаками, хлопают по плечам. Он снова пробирается сквозь толпу зевак, обгоняет оркестр, чтоб еще немного полюбоваться дирижером. Смешной этот дирижер с рыжими усами-кольцами. Он уж не толчет просо в ступе, а забавляется своей поблескивающей палкой – то тычет ею в стороны, то крутит, как мельничку.

Из-за украшенных домов прорываются последние лучи солнца, ярко отражаются на сверкающих трубах… Масть ослика кажется необычной, он похож сейчас на большую и усталую пальмовую крысу… Янгу уже жаль его, пропуская оркестр мимо себя, он погладил ослика по спине и отступил, чтоб не попасть под колеса, что были выше его.

– Уй, а вчера что было! Ты вчера был на прошпекте? – обратился к Янгу тот мальчик, что ходил на руках.

– Нет, мы только сегодня приехали с Горного, – Янг не сказал, что они биргусовцы.

– Меня зовут Абдулла, а тебя?

– Янг.

– Ой, тут вчера было шествие со слонами… Карнавал!.. Фейерверки! Факелы!.. Слоны в золотых попонах, с золотыми балдахинами на спинах, копытца на каждом пальце позолочены!.. Один слон на факел наступил – что тут началось! Ошалел, должно быть: будки-лотки поопрокидывал, людей потоптал… Махаута[3] схватил хоботом и как гахнет о землю! Такая паника началась, люди начали разбегаться, друг друга передавили. А я на пальму влез, и все-все было видно. Слона полицейский застрелил, прямо в ухо – бабах! Слона бензопилой распиливали, целую ночь вывозили… То место теперь не узнать, песком засыпали – я бегал поглядеть утром.

– И ты это видел?! – Янг представил все, что рассказал Абдулла, и от волнения у него даже язык к нёбу присох.

– Видел! Я такой! Я всюду поспеваю… Давай еще к султанскому дворцу сбегаем, покажу, как стража меняется у ворот. Ой, животики надорвешь!

– Нет… Мне некогда! – вдруг спохватился Янг. И так задержался с этим оркестром, может, его уже ищут.

– А где вы остановились, в каком отеле? – в голосе Абдуллы не было никакой иронии.

– Отеле?! Разве мы богачи?! Возле пристани наши… И отец.

Янг не хотел рассказывать, в какой «отель» они с трудом втиснулись: развалюху-склад без окон и дверей. Там даже сидеть было тесно, а не то что лежать.

– Тогда я один побежал. Пока! – Абдулла, будто ящерка, шмыгнул в толпу и исчез.

Янг повернул к пристани. Шел и вздыхал: как жаль, что они не приехали на Главный раньше, скажем, сразу, как их выгнали с Биргуса. Тогда это было бы и дешевле, и он столько бы всего повидал. Праздник коронации начался вчера, отмечалась третья годовщина правления султана Муту. Более состоятельные архипелаговцы съехались на Главный за день, за два до праздника. Об этом земляки Янга не могли и мечтать: владельцы баркасов (широченных и мелких с крышами-балдахинами, очень похожими на застланные скатертями столы) драли с пассажиров семь шкур. Наживались как могли и владельцы моторок, и парусных джонок. Лодкой плыть было бы дешевле, но в одну все десять биргусовцев, которых выбрали везти жертву Вишну, не смогли бы поместиться, а разлучаться они боялись: как бы не потеряться на Главном!

вернуться

[3]

Mахаут – погонщик слонов (араб.).

19
{"b":"19902","o":1}