ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Возможно, это довольно идеалистический взгляд, поскольку трудно себе представить, что, отказавшись от высшей меры наказания, которая предусматривается за подобное злодеяние, мы навсегда «решим вопрос» о корнях преступления. В обсуждаемом случае смертная казнь за убийство Ребекки и Рут Свои была бы плохой альтернативой, так как Скотт Эрли действовал непредумышленно и не в связи с совершением иного преступления. Он настойчиво повторял, что намеренно вел машину, пока не закончилось горючее, чтобы удержать себя от злодеяния.

При других обстоятельствах Скотт Эрли, хотя и действовал в невменяемом состоянии, был бы осужден за убийство второй степени, ибо его преступление привело к смерти двух детей. Его можно было бы осудить на двойной срок, который составлял бы более двух десятков лет.

Однако мы имеем дело с особыми обстоятельствами. Приговор о невиновности в связи с психическим расстройством было бы трудно оправдать. Скотт Эрли знал, что совершаемый им проступок относится к наказуемым деяниям. Но хотя он осознавал разницу между правовыми и противоправными действиями, его состояние можно признать пограничным: он не понимал, где заканчивается реальный мир и начинается мир, который не мог слышать или видеть никто, кроме него самого. Он знал, что у него не было выбора в совершении того или иного поступка.

Таким образом, вместо назначения срока наказания в тюрьме строгого режима, которое не принесет нам никакой пользы и только ухудшит его состояние, я выношу решение о помещении Скотта Эрли в специализированное закрытое заведение для преступников с психическими расстройствами – Стоун-Гейт, Сейнт-Джордж, штат Юта, – на период не менее трех лет, но не более семи, включая время, проведенное в следственном изоляторе. Я предписываю продолжить лечение и провести исследования психического состояния осужденного до совершения преступления и после него. Оценка его состояния должна проводиться периодически, с тем чтобы после освобождения эти данные были переданы местным органам здравоохранения для дальнейшего контроля за его состоянием. Кроме того, Скотт Эрли с сегодняшнего дня и до конца жизни не будет иметь права перемещаться по стране без предварительного согласия властей. Его местонахождение должно быть всегда известно семье Свои, о чем их будут уведомлять по первому требованию.

Я осознаю, что принятое решение может не удовлетворить всех присутствующих на заседании. Я осознаю, что оно может вызвать возражения. Но оно достигнуто в результате тщательной и кропотливой работы экспертов штата, адвокатов Скотта Эрли и психиатров, а также на основании показаний, с одной стороны, самих Свонов и тех, кто хорошо их знал, а с другой – семьи Эрли, включая его жену Келли Энгельгардт. Я приношу свои искренние соболезнования всем пострадавшим в этой трагедии, сожалею, что не могу предложить нечто большее, в особенности Лондону Свону, его супруге Крессиде и их детям, Веронике и Рафаэлю, чьи жизни навсегда будут омрачены сознанием невосполнимое™ утраты. Мистер Эрли будет переправлен в Стоун-Гейт завтра. На этом заседание объявляется закрытым.

Мы встали. Мама крепко ухватилась за руку отца, а я держалась за его другую руку. Я знала, что в этот момент мы все думали только об одном: ни при каких обстоятельствах мы не предполагали, что Скотт Эрли увидит свободу. Нам казалось, что кто-то нанес нам очередной жестокий удар, лишив на миг возможности дышать. Когда его уводили, он посмотрел на меня. В его глазах, взгляда которых мне не удалось избежать, я заметила не облегчение, а страдание, мольбу и боль. Я отвернулась, потому что не хотела, чтобы над моими чувствами возобладало христианское милосердие. Я не могла позволить себе ощутить к нему сострадание.

Когда мы вышли во двор, пресса обступила Келли Энгельгардт и родителей Скотта Эрли.

Мы стали невидимыми. Но мы знали, что так будет не всегда.

Мы убежали. С того самого дня мы начали убегать от жизни, повернувшись к течению времени спиной.

Глава девятая

Мама пряталась от людей, не желая никуда выходить, поскольку история снова попала на страницы газет. Она отказывалась даже посещать церковь. Папа приносил домой еду, после того как возвращался с работы.

Миновал мой еще один незамеченный день рождения. Позже мама решила наверстать упущенное и подарила мне зимнее пальто (я со смешанным чувством заметила, что оно дорогое и было заказано по почте). Мама вспомнила о моем празднике, только когда увидела, что я получила открытки от бабушки с дедушкой и от тетушек (а также сто долларов от Сассинелли).

Месяцы сменялись один за другим. Даже малейшая перемена могла принести мне облегчение. Я все время думала о том, что, если бы на улице все подсохло, я отправилась бы в горы и наблюдала за парашютистами, как в те времена, когда была маленькой. Я знала, что это очень опасный вид спорта, но мне хотелось видеть, что мир тоже живет на грани. Внутри у меня словно пылал пожар, который мог потухнуть только в пламени еще большего огня.

Затем очень медленно мама начала замечать Рейфа (позже она сказала мне, что верила в силу молитв, которые каждый день возносила Святому Духу). К этому времени он уже говорил. Говорил много и без умолку, лишь бы привлечь ее внимание. Она начала учить его различать фигурки, показывать мяч и яблоко, имитировать звуки животных – лошади и коровы.

Была поздняя осень – почти вторая годовщина. Я уже не боялась покидать дом. Я делала это и раньше, но при этом чувствовала себя виноватой, до тех пор пока снова не возвращалась домой.

Мы с Клэр сидели на берегу ручья Дракон, опустив ноги в ледяную воду. Потом полежали на солнце, на высушенной траве. Хотя мы много разговаривали, Клэр никогда не спрашивала меня прямо о том, как я восприняла приговор. Я не знаю, почему она молчала. Возможно, боялась разбередить мои раны, но она не могла знать, что они кровоточили так же, как два года назад.

Однако в тот день она выплеснула все, что, очевидно, зрело в ней несколько месяцев.

– Ты хотела бы, чтобы его заперли в сумасшедший дом? – спросила Клэр.

– Может быть, – проговорила я, – но только навсегда.

– А что, если его можно вылечить?

– Какое это имеет значение? Если я убила кого-то, потому что была больна, а затем выздоровела, разве это означало бы, что я никого не убивала?

– Нет, не означало бы, – согласилась Клэр. – Но все зависит от того, сознательно ли ты шла на преступление. Джозеф Смит говорит, что для грешников нет оправданий, но, коль скоро грех совершен, грешнику может быть даровано покаяние.

– Я понимаю, – сказала я ей. – Ты такая правильная, извини меня за резкость. Но что делать с человеком, который знал о том, что совершает убийство? Ведь в этом случае должно последовать какое-то наказание.

– Ты не веришь в то, что у человека может случиться помрачение рассудка? – спросила Клэр, отворачивая кромку футболки, чтобы увидеть, сохранилась ли линия загара. – А потом его состояние улучшится?

– Если говорить о людях неполноценных, вероятно, – ответила я. – Но не о людях, которые получили ученую степень в области фармакологии. Может, надо делать скидку тем, кто всю жизнь был сумасшедшим. Родился таким.

– Хм, – только и вымолвила Клэр.

– Что говорит твоя мама?

– То же, что и ты.

– А папа?

– То же, что и ты.

– Что же тогда с тобой?

– Я просто считаю, что нельзя нести ответственность за поступок, который совершаешь не по своей воле. Можно ненавидеть грех, но не грешника.

– Не думаю, что это звучит хорошо в отношении памяти Беки и Рути.

– Сестра, ты несправедливо меня обвиняешь, – произнесла Клэр, хотя мы очень редко обращались друг к другу, как предписано Церковью. – Я чту память о них. Просто я хочу сказать, что никто ни за что не совершил бы этого преступления, будучи в здравом уме. Только человек, одурманенный наркотиками, или настоящий сумасшедший, или палач. Поэтому я не могу не согласиться с решением судьи. Хотя не говорю, что оно мне по душе.

20
{"b":"19908","o":1}