ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A
В провале посеревшей улицы
Лицо усталое и сжатый рот.
Без слов ответа – завтра збудется ли?
И неба пасмурного грот.
Рассвет туманит окна в комнате,
Булыжник влажный от росы.
А это утро – Вы запомните ли -
Минуты ночи и дня часы.
И Вы ушли слегка покачиваясь
В рассвет туманный и сырой,
Куда-то вдаль, не оборачиваясь
Со счастьем вместе с темнотой.

В летописях города Костромы есть такая запись – передаю ее почти текстуально: Новогородские девки-ушкуйницы, взяли приступом городок Кострому (тогда он еще был городком) и учинили с его мужиками всяческие безобразия. На этот раз так не случилось. О других говорить не могу, но с одним мужиком всё окончилось вполне благополучно (и с ушкуйницей кажется тоже). И костромской эпизод ушёл из моей жизни, не оставив в ней особого следа. Разве, как в одесском анегдоте: приятно вспомнить. А волнений и переживаний было сколько!

Одним словом мирная жизнь, которую мы совсем забыли – это нечто совсем иное чем война. Она нам приносит и новые радости и новые горести. Ко всему этому надо снова привыкать. Что просто лишь на первый взгляд.

Ожидание завтра

В ту памятную осень 45-го очень рано начались утренние заморозки. Погода стояла прекрасная – настоящая золотая осень. Сверкало солнце, бездонное голубое небо, золото листьев. Казалось, что каждое утро жизнь начиналась сначала. И созвучный этому утру, ранней морозной ранью по тропинке, которая вилась вдоль Волги я спешил вместе с солнцем к своим самолётам.

Прозрачная свежесть осеннего утра,
Яркий румянец на женских щеках.
А под ногами хрустящая пудра
Инея в травах, на желтых листах.
И с шагом упругим желанья рождались,
Созвучные ветру, морозу, заре.
Так здраствуй же утро, заволжские дали,
Синеющий лес на высокой горе!

В это раннее осеннее утро не было прошлого. Ни войны, ни прочих горестей – было только настоящее и, конечно, будущее, вон там за тем поворотом дорожки. И действительно, как то на этой дорожке из за поворота мне навстречу вышла девушка. Ладная, прямая – через плечо несла мешок и корзину, видно торопилась к утреннему пароходу. Все в ней было гармонично и красиво, несмотря на кирзовые сапоги и невзрачную одежку военного времени.

«Здравствуй красавица. Не торопись, успеешь!» Недоверчивый взгляд с некоторой опаской. И в самом деле, чего можно ожидать от этих мальчишек в авиационных погонах, да с орденами и медалями – им все нипочём. «Ну чего торопишся, катер ведь только-что пришёл». Мое настроение видно передалось моей встречной. Она поняла, что я не страшен и улыбнулась в ответ на мою улыбку, остановилась и опустила свой груз на землю, чтобы сменить плечи. Я смотрел на нее и улыбался. «Ну чего скалишся! Не видишь, помоги». Я легко вскинул на её плечо корзину и мешок с бидонами. «Ну постой еще». «Ну вот еще. Да ни к чему это. Глядишь и катер отвалит»! Несмотря на резкий тон этих слов, она еще раз улыбнулась и не спешила уходить. Я проводил ее взглядом до того момента пока она не сбежала к пристани. Перед тем как вступить на сходни, она обернулась. Увидев меня, помахала рукой и исчезла в чреве речного трамвая.

Вот так всё и было той удивительной осенью 45-го.

Я пробовал заниматься. Ездил в Ярославль в публичную библиотеку. Убедился, что забыл математику – совершенно! Все науки были от меня где-то бесконечно далеко – еще в той прошлой и совсем нереальной жизни. И, тем не менее, она существовала. Более того, она всё приближалась. И понемногу становилась реальностью – к ней надо быть готовым. Пробывал и писать стихи. Быстро понял, что это не мой удел – так иногда, для себя под настроение, а серьезно.... тоже нет.

Я много был на едине с природой и ко мне порой снова приходило безмолвное спокойствие Ладожского озера. Я сегодня уже не могу припомнить то, о чем думалось в те часы. Я строил какие-то планы, фантазировал. Потом пробовал говорить о них с друзьями. Но сам для себя я знал, что все это пока игра. Что настоящая жизнь впереди и идёт она, меня ни о чем не спрашивая. И произойдёт все так, как призойдёт!

Я знал, что пока надо служить в полку. Будущее само покажет, что и как. А служба у меня пока получалась. Дело своё я, кажется знал. Начальство меня ценило, товарищи тоже. Ну а то, что чины росли медленно – в этом ли дело? На то я и технарь! Зато и демобилизовывать меня никто не собирался. За плечами у меня Академия имени Жуковского – не так было много оружейников с таким дипломом. На всю дивизию я один. Вот так я и рассуждал тогда.

И всё же я понимал, что, то состояние, в котором я пребывал – временное. Я чувствовал приближение перемен и ждал их. Но даже не догадовался откуда они могут придти. Мне даже в голову не приходили те повороты судьбы, которые меня ожидали.

Но несмотря на послепобедную эйфорию, я уже тогда понимал, что рассвет пока так и не наступил и остро чувствовал смысл ивановской строки:"так далеко до завтрашнего дня".

Впрочем, это ощущение в той или иной степени не покидало меня всю жизнь.

Мой последний военный парад

В первых числах ноября наша дивизия перелетела в Прибалтику. Её полки расположились на аэродромах в Якобштате (как его звали русские и немцы или Якобпилсе по латышски) и Крустпилсе – двух городках, расположенных по обе стороны Западной Двины. Штаб дивизии разместился в столице Курляндии, старом немецком городе Митава, который латыши переименовали в Елгаву. Для него отвели старый замок, вернее большой дом, который, как говорили, принадлежал ещё Бирону.

Я поселился вместе с Володей Кравченко, который тоже получил звание капитана. Мы сняли комнату у учительницы русского языка. Елисеева со мной уже не было. Его должны были демобилизовать и он остался в Туношной. Демобилизация шла не очень активно. Пока демобилизовали лишь несколько техников старших возрастов, которые сами хотели уйти в гражданку. Лётный состав не трогали – медицинские комиссии ожидали только весной. Начальство стремилось сохранить профессиональные кадры. И лётчиков и техников. Но несколько человек по медицинским показателям было всё же отстранено от лётной работы – в мирное время требования к здоровью ужесточились, да и самолёты теперь у нас стали по-сложнее.

Весной 46-го был демобилизован мой непосредственный начальник – дивизионный инженер по вооружению подполковник Тамара. Его подвела графа об образовании – «ЦПШ и 20 лет командирскрй учебы – именно учебы», а не учобы. А ЦПШ – абревиатура церковно-приходской школы. По нынешним временам, это 4 класса деревенской школы. Он вышел из простых оружейных мастеров. А достиг в своей профессии очень многого. Во время войны прекрасно справлялся со своими обязанностями – я многому у него научился. Особенно хорошо он знал стрелковое оружие, гораздо хуже понимал прицелы и совсем пасовал перед разными расчетами. Он, например, меня спрашивал: «ну объясни мне почему синус бывает и большой и маленький?» Он совершенно не разбирался в таблицах стрельбы, особенно реактивными снарядами. Но зато великолепно умел ремонтировать и отлаживать любое стрелковое оружие, как никто другой в дивизии. И нас всех он этому научил – оно у нас во всех полках всегда было всегда исправным. Он был добрым и хорошим человеком и мы с ним сдружились за годы войны. Любил попивать – впрочем кто тогда не любил попивать? Тем более, что спирта было – море разливанное.

23
{"b":"19948","o":1}