ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Вечером я долго сидел с главным агрономом. Тоже из казаков, лет пятидесяти. Кончил заочно сельхозинститут. Всю жизнь в поле. Меня интересовало как реализуются рекомендации ставропольских ученых. «А никак. По весне получаем из Ставрополя разнарядку – где и что и как...Тут не до самодеятельности. Даже вместе с учеными».

Утром, покидая наш гостеприимный хуторок, я застал отвратительную сцену. Мой спутник, тыкая орал на нашего агронома. А пожилой человек стоял перед ним на вытяжку и оправдываясь говорил:"Вы не волнуйтесь Николай Степанович, всё будет в ажуре.."

Когда мы сели в машину и поднялись из балки на степные просторы, я не выдержал и устроил моему спутнику разнос. «Николай Степанович! Ну как Вы так можете?. Вы же ему в сыновья годитесь. Какое Вы имеете право говорить ему „ТЫ“? Откуда такая грубость? Да и понимает он всё в сто раз лучше чем Вы». Мой спутник явно обиделся. Но говорить резко побаивался. Вроде бы гость от Горбачёва, да и с нашим первым обедает вместе. Но насупившись он мне сказал фразу, которая была хуже любого крика:" Вы же их не знаете, дай им только волю. Они такое..." Что «такое» я уже не слушал. И до самого Ставрополя угрюмо молчал погрузившись в собственные мысли.

Через месяц или через два, А.А.Никонова и меня пригласил к себе М.С.Горбачёв. Он был тогда секретарём ЦК по сельскому хозяйству, т.е. ведал в те времена всем сельским хозяйством страны. Александр Александрович уже был тогда избран президентом ВАСХНИЛ,а. Разговор шел о Ставрополье, о взаимодействии Большой Академии со ставропольским сельхозинститутом, в частности. Обстановка была рабочая и более чем доброжелательная. Михаил Сергеевич интересовался успехами института, проявлял понимание многих деталей – обсуждение шло легко и деловито.

Но в конце произошел сбой. Михаил Сергеевич меня спросил о моем общем впечатлении о состоянии дел в Ставрополье, о том как используются результаты работ института, как они внедряются в практику. Успокоенный мирным деловым тоном разговора я сказао то, о чем думал последнее время. «Край на подъеме. Это очевидно. Там много дельных и знающих людей. Но есть одна беда – аппарат крайкома: вмешивается когда не надо и во что не надо!» И начал приводить примеры.

По ходу моего рассказа, Горбачёв все больше и больше мрачнел. И неожиданно, лаконичной репликой прервал мой рассказ; «Аппарат, это гораздо сложнее чем Вы думаете». Никакого обычного монолога. Сухое расставание без каких либо пожеланий на прощание. Хозяин кабинета был явно рассержен. Только позднее я понял свою бестактность – нельзя прикасаться к святая святых.

В системе власти и, прежде всего партийной власти, существовали определенные неписанные правила игры, обязательные для всех и для рядового инструктора, и для секретаря ЦК и, как потом мы поняли, и для генсека, тоже. Все они были в системе и все держались на одностороннем «ТЫ», в частности. Именно аппарату принадлежало всё, он был истинным владетелем собственности. Но каждому было отпущено только то, что было ему положено, и отдыха, и продовольствия, и других жизненных благ, ну и конечно, обращения «ТЫ» со всеми, стоящими ниже, чем ты в партийной иерерхии. И категорический запрет обсуждать что-либо, относящиеся к этим прерогативам, с кем либо из нас, стоящих вне системы, вне номенклатурного аппарата и даже со своими коллегами, стоящими на нижних ступеньках. То, что происходило за зелёными заборами, то о чем говорили там, что ели и что пили нас не касалось. Это была тайна, которая охранялась куда строже, чем все военные секреты вместе взятые.

И мой инструктор безобразничал в колхозах, орал на пожилых людей не потому, что это требовало дело, не потому, что они допустили те или иные огрехи, а для того, чтобы люди каждодневно, ежечастно чувствовали, кто есть настоящий хозяин на этой земле. Если бы они потеряли, хоть одну из ниточек, которыми был связан Гуливер, то они потеряли бы всё. Я думаю, что Горбачёв, лучше чем кто либо понимал эти правила игры. Сейчас я уже знаю, что эти правила игры сложились постепенно, сами собой. Что они даже противоречили интересам партии и её власти, что следование им вело саму партию к гибели. Но сделать никто ничего не мог, даже если и понимал трагизм положения. Теперь я думаю, что Горбачёв это тоже понимал.

И, тем не менее мне кажется, что он все же переоценивал, сковывающий потенциал Системы. Это помешало ему, однажды, правильно поставить цели и выбрать более легкий путь вывода нашего общества на «естественный» путь развития.

Шоры городского мышления и леберализация деревни

Мои поездки по Ставрополью, разговоры с людьми, занимающими самое разное общественное положение, создали определенный образ южнорусского крестьянства и дали представление о многих реалиях нашего сельского хозяйства и знания того, что невозможно прочесть ни в газетах ни в книгах. Более того, благодаря знакомству со Ставропольем у меня, уже к концу 70-х годов начала складываться система представлений о том, каким может быть рациональное устройство жизни, рациональная организация производства деревенского мира. Я понял, что дело не в сельхознауке, не в агрономии, а тем более не в информатике и компьютеризации. У нас много первоклассных агрономов, людей, профессиональный уровень которых позволяет обеспечить умелое, рациональное ведение хозяйства, потенциальные возможности которого в настоящее время используются преступно мало.

Самое главное сегодня – организация сельхозпроизводства, система собственности, правовые отношения человека и земли. Вначале это были мои, всего лишь, размышления вслух и разговоры с теми людьми, мнение которых для меня было важным. Позднее я начал об этом говорить публично и, наконец, основные мысли я изложил в моей книге «Пути созидания». Но, как я убедился, своих адресатов эта книга не нашла (впрочем, их может быть и нет!) и какого либо заметного влияния на образ мышления не оказала.

Далеко не сразу я пришел к более или менее окончательным суждениям: шоры городского мышления и некоторые принципы, которыми, оказалось, не так то легко и поступиться, мне долго мешали поверить тому, что я видел. Первое, что я понял – мертвящий, убивающий всё живое диктат партийного чиновника. Дело было даже не в том, что такой чиновник в своей массе не очень грамотный, что он не очень способен и не очень хочет вникать в суть конкретных задач. Всё значительно сложнее. Партийный чиновник имеет свои приоритеты, действует и приказывает, исходя из собственных корпоративных интересов, из общих правил игры. Он может быть и грамотным человеком, но его поступки регламентированы, прежде всего, этими правилами, а не интересами конкретного хозяйства, района и даже края.

Но прямой отказ от раз установившегося порядка был смертелен для десятков тысяч людей, имеющих власть и допущенных до «тела страны» – её реальных собственников. Конкретных людей, думающих не о крае, стране или партии, а пекущихся о своих конкретных сиюминутных делах, людей, которые отлично понимали, что значит в их судьбе, установившийся в стране порядок. И сопротивление любым ограничениям единовластного руководства всем до хозяйственных мелочей, включительно, будет отчайным – не на жизнь, а на смерть. Тем более, если речь всерьез пойдет об утверждении иного права собственности. Я думаю, что Горбачёв это понимал куда лучше чем я.

Потом колхозы – еще одно заблуждение горожанина. Я принадлежу к тому поколению, которое не по рассказам, а своими глазами видело весь ужас коллективизации. Новое крепостное право – оно внедрялось огнём и мечём. И одновременно, вполне целенаправленно уничтожалась лучшая, наиболее работящая часть крестьянства. Под нож шли самые думающие, самые профессионально грамотные мужики! А утвердившийся колхозный строй поражал своей нелепицей, нерациональностью, глупостью и безхозяйственностью. Мне, московскому жителю казалось, что мужики должны все и поголовно его ненавидеть и мечтать о полном разрушении колхозного порядка. Но я испытал шок – оказалось, что всё не так, всё гораздо сложнее. Оказалось, что подобная линейная трактовка всего лишь досужие рассуждения теоретика. Да, к тому же ещё и горожанина.

71
{"b":"19948","o":1}