ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Да, — сказал я грубым и развязным голосом, подражая убиенному, — Паркер на связи.

— Что у вас там? — донесся встревоженный вопрос.

— Он взят, — пробурчал я. — Все нормально. Мы беседуем. Ждите внизу.

Некоторое время в эфире царило настороженное молчание. Затем далекий голос подозрительно и с неохотой произнес:

— О`кей…

Контуженный мною секретчик, перекособоченный кандалами, замычал и тяжко перевернулся на бок, звякнув осколками моего бывшего замечательного столика.

Я осторожно присел на диван, превозмогая с каждой минутой усиливающуюся боль в груди.

Паршивая это штука — переломанные ребра, хотя и не смертельная. Причиняет большие неудобства, препятствуя глубокому дыханию и резким телодвижениям. И никакими лекарствами тут не поможешь — покуда не срастутся косточки, терпи, сопя от большого огорчения…

В дверь позвонили.

— Угу? — спросил я неопределенным голосом из безопасного — для возможной пули — удаления от двери.

Некоторое время за дверью молчали. Молчал и я. Наконец последовал озлобленный приказ:

— Паркер, открой…

— Щ-щас! — сказал я по-русски. С издевочкой. — Размечтались!

В дверь кто-то агрессивно ломанулся, но тут послышался далекий голос, что-то изрекший по рации, от двери поспешили прочь удаляющиеся шаги, и — наступила тишина…

Спустя пять минут дверной звонок брякнул вновь.

— Ну? — устало спросил я.

— Толя, это Сергей, открывай, все в порядке…

Я позволил себе совершить рискованный, с точки зрения эсэсовского дедушки Курта, поступок: заглянул в смотровой глазок, откуда порой способна вылететь, долбанув простачка в глаз, пуля…

В сплющенной мутной сфере виднелось лицо Сергея, а за ним, в узком пространстве коридора чернела едва ли не рота полицейских…

Настоящих, понятное дело.

И я открыл замки.

Через день я сидел в одном из кабинетов знакомого небоскреба в Манхэттене, избранного штаб-квартирой иммиграционных служб, ФБР и, полагаю, ЦРУ, перед пожилым, очень спокойным и доброжелательным господином, к которому меня привел Сергей.

Мне задавалось много вопросов. И не предъявлялось, замечу, никаких обвинений.

Я честно рассказал обо всем, что произошло в конвойной роте номер шестнадцать, когда я содействовал побегу осужденного Олега Меркулова — личности неординарной и глубоко мне симпатичной силой своей воли и целостностью натуры; поведал о своих берлинских похождениях и злоключениях, о встрече с Олегом уже здесь, в Америке, умолчав, правда, о совместных с ним операциях силового характера…

— В общем, — закончил я, — человек мне верил. И попросил его подстраховать… На сомнительной встрече с сомнительными людьми. В итоге же получилась херня…

— Вы знали, чем он здесь занимается?

— И знать не хотел! Мы были друзьями, повязанными этим побегом… Все.

— И чем вы намерены заниматься теперь, после получения гражданства? — спросил пожилой человек, глядя на меня не без юмора.

— Пойду, наверное, в нью-йоркскую полицию, — сказал я. — Может, на что и сгожусь там, нет? Или меня посадят за убийство вашего коллеги?

— Не было ни убийства, ни коллеги, — произнес пожилой человек с заминкой. — А насчет нью-йоркской полиции… что ж… Вы там, чувствую, натворите дел…

— Вы против?

— Как сказать… Нет, я поддержу рекомендацию Сергея. И даже с пристальным интересом буду наблюдать за вашей судьбой… А что, кстати, у вас с родителями?

— То есть? — испуганно спросил я.

— Где они собираются жить? С вами или в России?

— Я послал им вызов. Пусть приедут, осмотрятся…

Собеседник привстал из-за стола, протянув мне руку.

— Удачи вам, Анатолий… И попрошу вас запомнить: с той же естественной, бесхитростной якобы простотой, с какой вы сейчас обогнули многие острые углы в нашем разговоре, принципиально умолчав о достаточно важных вещах…

— Неправда…

— Правда! Так вот. Поместите, руководствуясь именно этим принципом, в свой, так сказать, отдельный, закрытый файл памяти все случившееся с вами позавчера…

— Это само собой, — уверил я мрачно.

— И учтите: у вас не должно остаться никаких хвостов… Вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю.

— Тогда прощайте. Да, и отдайте мне документы этого… Генри Райта, кажется?

Родители мои прибыли в Нью-Йорк ясным весенним деньком — прозрачно— солнечным, беспечным, предвещающим скорое жаркое лето.

Этот славный нью-йоркский апрель… С его легким утренним холодком, высоким огромным небом, синей океанской тушью и желтыми, в сухой прошлогодней траве, холмами вдоль побережья Кбнбйгб bay…

Я мчался в аэропорт по сухой залитой солнцем трассе, еще не без труда уясняя, что сейчас, ступив на первый, нижний этаж аэрофлотовского терминала, увижу выходящих из дверей таможни родителей…

Неужели такое случится?

И — случилось.

— Просто не верю, что я снова в Америке, — сказала маман, стирая с моей щеки свою губную помаду. — Вот же, довелось все— таки…

— Себя же и благодари… — уточнил я.

— Ну я тоже, положим, к тому причастен… — подал скромную реплику папа, державшийся несколько скованно и поглядывающий на меня с какой-то опаской.

Папа, видимо, боялся, что я вспомню ему прошлое… И напрасно. В последнее время я обнаружил в себе незаурядную философскую терпимость ко многим человеческим слабостям, поступкам и вообще несообразностям бытия. К тому же недаром сказано: не суди…

Мы улеглись спать, когда время уже перевалило глубоко за полночь, и я, ворочаясь в постели, все еще не мог постичь, что вот и развязался клубок хитросплетения наших судеб, и, как и прежде, двадцать лет назад, мы снова ночуем все вместе в американской квартире, только теперь квартира оплачивается не казенными деньгами, а своими, и слава Богу, ибо не надо зависеть от кого-то и как-то, не надо шептаться по углам, чтобы сказать, что думаешь, и никого не точит поганенький страх перед доносом, наветом, высылкой…

Через какое же дерьмо им, моим родителям, все же пришлось пройти в той, краснознаменно-партийной реальности убогого рабского пресмыкания!..

Я вспомнил Олега. Он, конечно же, желал не возврата того окостенелого прошлого, не реконструкции рассыпавшегося в прах красного Вавилона; он хотел новой страны, но какой?.. Построенной на уцелевших руинах?

Я много думал об этом, но решил для себя так: идеи — идеями, партии — партиями, а народ — народом. И он сам выберет себе суть и форму жизни. И что уж выживет — точно. Несмотря ни на козни врагов, ни на коварство их планов. Слишком большой он, и, хотя славен обилием дураков, умных в нем тоже изрядное число.

И они выберутся из-под обломков навернувшейся империи, стряхнув с себя ее пыль и крошево. А за ними потянутся и другие.

Утречком я, полицейский группы оперативного реагирования, облачившись в защитный жилет, черную кожаную куртку, форменную фуражку и сунув в кобуру свой боевой «глок», отправился, посвистывая, на свою ментовскую работу, столкнувшись у подъезда с женщиной, выгружавшей из такси, стоящего рядом с ожидавшей меня патрульной машиной, большой хорошо знакомый мне чемодан.

— Извините, — сказала она, тронув меня за рукав.

— Ничего, Ингред, не беспокойся, — ответил я по-немецки.

Некоторое время она стояла с открытым ртом, глядя оторопело то на мою форму, то на полицейскую машину, где виднелся мой напарник, призывно махавший мне рукой.

— Ты… — молвила она упавшим голосом.

— Да, я. Тороплюсь на утренний развод. — Подхватив ее чемодан, я донес его до стойки портье.

— Ты служишь в полиции?..

— Тебе не нравится?

— Толья… Мне нравится, но…

— В квартире, — поведал я, — мои мама и папа. Скажи им «доброе утро». И еще скажи, что ты моя невеста. Если я прав, конечно, в таком определении…

Она обняла меня, приникнув всем телом к моей угловатой полицейской амуниции. Покатилась по полу свалившаяся с головы фуражка с серебристой эмблемой…

86
{"b":"19952","o":1}