ЛитМир - Электронная Библиотека

Рано, ох рано воспарил он мыслями к новому обществу, где люди будут делиться не только на бедных и богатых, но и — главное! — на смертных и бессмертных, земляных червей и небожителей. До этого еще предстоит дожить и, прежде всего, получив от Артура Борисовича материалы по проекту «Gold pill», заставить его нажать на все кнопки, чтобы Эвридика, избегнувшая каким-то чудом уготованного им для нее вечного покоя, отправилась-таки в мир иной. Причем как можно скорее…

— Мистер Циммерман, у вас, на мой взгляд, было достаточно времени, чтобы решить, стоит ли вашему центру продолжать сотрудничать с Консолидацией Пяти. Однако, если вы не можете принять решение самостоятельно и вам необходимо посоветоваться с директором и прочими заинтересованными лицами, я, с вашего позволения, откланяюсь. В вашем распоряжении осталось двое суток и ни минутой больше. — Уиллард Пархест поднялся со стула.

Артур Борисович устремил на него взгляд затравленного зверька, смахнул испарину, выступившую на побледневшем челе, несмотря на царящую в кабинете прохладу, создаваемую бесшумно работающим кондиционером, и сипло произнес:

— Мне действительно надо кое с кем посоветоваться. Думаю, диски с интересующими вас материалами вы сможете получить… Ну, скажем, послезавтра утром. Консолидация, вероятно, предусмотрела какую-то форму вознаграждения, призванную компенсировать нам моральный и материальный ущерб, который мы понесем, добросовестно выполнив предъявленное вами требование?

— Разумеется, — подтвердил мистер Пархест, усаживаясь на прежнее место. — Мне поручено обсудить с вами как размер компенсации, так и величину вознаграждения, ожидающего вас и ваших сотрудников в случае, если представленные по проекту «Gold pill» материалы будут соответствовать той информации, которой мы о нем располагаем.

— Куда же деваться, будут соответствовать, — буркнул Артур Борисович, болезненно морщась и вялым движением отправляя в рот три крохотные белые горошины. — Хотел бы я, чтобы эти пилюли были «золотыми». Так что же вам велено передать нам в утешение?

4

— Не было печали, купила баба порося! — раздраженно сказал Генка Тертый, стараясь не смотреть, как Четырехпалый хлопочет вокруг Эвридики, водруженной на составленное из ящиков ложе. Щупает пульс, подтыкает одеяла, подобно заботливой мамочке. — Что нам теперь с этой цацей делать? Рыть надо отсюда со всем поспешанием, а не благотворительностью заниматься! Застрянем тут — все как один пропадем!

— А может, шеф задумал, если дела совсем хана будут, вместо заложницы ее использовать? — предположила Оторва, машинально поправляя роскошные пепельные локоны — предмет ее особой гордости. — Хотел же он, коли погоня прижмет, к какой-нибудь. тургруппе прибиться и, прикрываясь инострашками, от мцимовских вохров отстреливаться?

— Черт его знает, чего он хотел! — Генка дернул лицом, и пушистые усы его вздыбились, как у разъяренного кота. — После того, как он с Гвоздем решил на поверхность подняться, чтобы этой малахольной «намордник» сменить, и чуть под аквабас не угодил, уж не знаю, что и думать. Я б эту заморскую мокрядь как вшей давил, а он…

— Ну чего вы попусту топочете? Может, приглянулась ему эта крыска? Может, нет у него нынче барухи, вот он и решил интуристку попробовать? — желчно промолвила Ворона, глубоко затягиваясь и выпуская струи дыма через точеный нос.

— Это как же она ему приглянулась, через «гидру»? Или через «намордник»? — немедленно встал на защиту любимого шефа Генка, не терпевший, когда кто-либо наезжал на Четырехпалого. Сам он делал это постоянно, но что позволено Юпитеру, не позволено быку.

— Значит, просто импортную телку трахнуть для разнообразия возжелал, невзирая на личико и возраст! — не унималась Ворона, становившаяся после двух стаканов джина особенно агрессивной. Ответом ее никто из присутствующих не удостоил — всем было известно, что Ворона сохнет по Четырехпалому с первого курса и ревнует к любой оказавшейся поблизости юбке.

— Гвоздь, налей Вороне кофе, и чтобы больше никакого спиртного, — распорядился Юрий Афанасьевич, задергивая полог, отделявший ложе Эвридики от общей комнаты, и возвращаясь к столу. — Я сказал, пока Сыч не вернется, никто отсюда носу не высунет, однако это еще не значит, что можно надираться. И не сверли меня взором горящим. Если сегодня вечером придется когти рвать, балласта у нас без тебя хватит.

Ворона бросила на Радова испепеляющий взгляд, но не посмела возражать, когда Гвоздь наполнил ее стакан черной дымящейся жидкостью.

— Вот про балласт-то мы как раз и говорили. Зачем он нам?

— И правда, зачем? — повторил Радов, обводя взглядом четырех курсантов — осколки «дюжины», которую он курировал четыре года.

Он знал их слишком хорошо, чтобы торопиться с ответом, так как ответ, устраивавший его самого, не произвел бы на них никакого впечатления. Сам-то он достаточно часто видел человеческие страдания и смерти, чтобы научиться избегать ненужного кровопролития и жестокости. Разумеется, от христианского всепрощения был он весьма далек и, если бы кто-нибудь ударил его по одной щеке, то сам недосчитался бы зубов, но ответить ударом на удар и позволить незнакомой женщине испустить дух из-за неисправности «бабочки» — это совершенно разные вещи.

Разные для него, но не для них, напомнил себе Юрий Афанасьевич и еще раз оглядел сидящих вокруг стола ребят — озлобленных, искусанных и исцарапанных злодейкой-судьбой так, что целого клочка шкуры при всем желании не сыщешь. Бесстрашных, ни во что не верящих и ни во что не ставящих ни свои, ни чужие жизни. И все же им еще предстоит немало претерпеть, чтобы в горниле страданий ненависть и озлобление переросли в любовь, милосердие и жалость. Этого, может статься, и не произойдет — не в каждой раковине вырастает жемчужина, но…

А до тех пор какой смысл говорить о милосердии Генке Тертому, родившемуся на берегу Плюссы, где-то неподалеку от Гдова, на хуторе, сожженном дотла во время одного из так называемых «пограничных конфликтов» между Эстонией и Псковской республикой? Единственный, чудом уцелевший после бойни, учиненной «радеющими за возвращение Эстонии отчих земель легионерами», парень, наслушавшись баек о прелестях и диковинах Свободной Зоны, бежал с Псковщины в Питер и четыре года мыкался по трущобам. Попрошайничал, крал, бандитствовал, прибившись к шайке Веньки Сполоха, и лишь после ее уничтожения подался, семнадцати лет от роду, в Морской корпус. А в заведении этом, выпускающем из своих стен наемников экстра-класса, учат чему угодно, кроме сострадания. Такого термина курсанты не знают, и знать его им по штату не положено.

Изнасилованная отчимом и бежавшая в тринадцать лет из дому Оторва, бомжевавшая до тех пор, пока не была подобрана «Веселыми дьяволами», тоже вряд ли имела представление о жалости и душевном участии, которые наводчикам абсолютно противопоказаны. После третьего аборта, сделанного ей не слишком искушенной подругой, она, без сомнения, отдала бы Господу душу, если бы ангел-хранитель не надоумил ее приползти к воротам одного из зданий Морского корпуса. Вороне повезло чуть больше, хотя, по-всякому ублажавшая клиентов дядюшки Чжань Дэ-ю с одиннадцати лет девчонка не часто, видимо, сталкивалась с добротой и любовью, иначе с чего бы ей вздумалось резать себе вены? Впрочем, она-то как раз могла бы припомнить, что двум подобравшим ее на улице курсанткам не было никакой корысти пачкать свои форменные костюмы, доставляя истекавшую кровью девку в корпусной медпункт. Но память человеческая, увы, несовершенна.

Какие-то понятия о нормальных человеческих чувствах должен был иметь Гвоздь, три последних года перед поступлением в Морской корпус проживший у дальних родственников, после того, как отец с матерью его были убиты, оказавшись, на свою беду, в переулке, где происходила разборка между бандитскими группировками. Однако Радов не был уверен, что даже Гвоздь сумеет уразуметь причины, побудившие его взяться за спасение миссис Пархест.

12
{"b":"19961","o":1}