ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ну, Маути, если ты не раздумала остановить погоню… — Тилорн вымученно улыбнулся. Ох как не хочется умирать — даже таким ненастным утром первого дня сезона дождей!

— Ты прав, пора, — Маути поглядела на колдуна долгим испытующим взглядом, тряхнула головой и, легко скинув плетеный из травы передник, прыгнула за борт.

Суденышко качнулось, и рванувшемуся было за девушкой Тилорну едва удалось выровнять его. Ваниваки перегнулся за борт, Пати вскочила со своего места на носу каноэ.

Они не были готовы к такому безрассудному, бессмысленному поступку и на мгновение оцепенели. Но еще меньше оказались они подготовленными к тому, что последовало за прыжком девушки. Темные тяжкие волны скрыли Маути, и почти тут же на том самом месте, где она погрузилась в воду, вынырнула громадная серебристо-белая рыбина, размерами не уступавшая каноэ. Всплыв на поверхность и продемонстрировав свою мощь и красу, она ушла под воду и, словно торпеда, устремилась к ближайшей лодке негонеро.

Увидев прямой высокий плавник несущегося прямо на них чудища, преследователи попытались свернуть в сторону, но гигантская акула, не сбавляя скорости, чуть изменила угол атаки и с размаху ударила носом в днище лодки. Послышался треск, гребцы, будто выброшенные из пращи, взлетели в воздух вместе со щепками, обломками весел и обрывками паруса.

— Тану! Тану! Госпожа Рыба! — в ужасе завопили негонеро с соседних лодок, которые с непостижимой быстротой начали разворачиваться, выбрасывая из-под носов покрытые белыми шапками пены буруны.

— О, могучий Тиураол! — в благоговейном трепете прошептал Ваниваки непослушными губами. — Велика сила твоя и непостижимы деяния твои! О, Панакави, Ночной бог! Слава тебе, Испытателю, если по твоей милости свершилось это чудо! О, Мудрый Тунарунг, Отец всего сущего, открой врата лучшего из сотворенных тобой миров для Маутитаранабаки! Отвори их для нее, ибо она достойна более чем кто либо!..

Слушая бормотание юноши, Тилорн тупо наблюдал за тем, как негонеро, забыв о погоне, вылавливают из воды полузахлебнувшихся гребцов с разбитой лодки. Потом, спохватившись, принялся обшаривать взглядом море, но ни Маути, ни акулы не увидел и, бросив парус, раненой птицей забившийся под порывами ветра, начал истово тереть лицо ладонями. В мозгу его вертелась непонятно откуда взявшаяся фраза: «После того, не значит вследствие того…» После чего?.. Вследствие чего?.. Он же собственными глазами видел, как Маути превратилась в акулу! Или не видел?.. Его жена превратилась… Маути из племени почитавших Мать всех акул своей прародительницей… Да пусть они хоть пальму своей праматерью величают! Ведь не значит же это… Всеблагой Тиураол, о чем это он?! Как могла она решиться ради них стать акулой?!

— Ма-у-ти! — закричал он, распрямившись во весь рост и приложив ко рту сложенные рупором ладони. — Мау-ти-и-и!

Он кричал снова и снова, а тем временем Ваниваки, поймав ветер, выровнял каноэ и устремил взгляд на уменьшавшиеся с каждым мгновением лодки негонеро. Путь на Манахаш был свободен, но осознание этого не принесло радости — очень уж высока оказалась цена победы. Слишком высока…

Ветер то стихал, то вновь начинал дуть с прежней силой. Из затянувших небо туч посыпал мелкий унылый дождь. Юноша накрыл плачущую Пати циновкой, мельком подумав, что этой зябко охватившей колени девчонке нечего так уж убиваться, она и знала-то Маути всего ничего. Взглянул на сгорбившегося на корме, закрывшего лицо руками колдуна и, вспомнив, что давно хочет пить, принялся шарить в корзине, разыскивая кувшин с водой.

Сделав пяток глотков, юноша задумался: надо ли сказать похвальное слово и совершить обряд прощания с Маути? Поразмыслив, решил, что нет, пожалуй, прощаться не надо, хотя окончательное решение, конечно же, должен принять Тилорн. Вот только что он может решить, если они даже женаты не были? А может, и правильно, что не были? Колдун он сильный, слов нет, человек хороший… Но разве такой муж нужен был Маутитаранабаки — девушке, чье имя означает «Жемчужина для вождя»? Нет, не такой. Не вождь он. Впрочем, не всем же быть вождями. Но даже не будучи вождем, не будучи ее мужем, как он мог, если, разумеется, любил, не догадаться, что она замыслила? Не почуять неладного? Как позволил ей превратиться в акулу? Да лучше бы он сам…

Ваниваки покосился на Пати и, закусив губу, стал вглядываться в медленно проступавший сквозь завесу дождя берег Манахаша.

Сундук чародея

Свершая путь земной, избегнуть зла —
Вот меньшее, что должен человек
Богине за мгновенья бытия,
За свой печальный, свой счастливый век…
Вздымаются из моря острова,
А горы опускаются на дно.
Могилы жертв и палачей трава
Скрывает, и сыскать их мудрено.
Где славные Империи? Где те,
Кто золотом возвел их и мечом?
Неразличимы тени в темноте,
Хозяева руин уснули мертвым сном…
Но если величайших из людей
Сжирает время, вместе с их делами,
Уместны ль суета, лязг сабель и мечей
Под вечно молодыми небесами?
Ведь трубы грянут, сна падут оковы,
И поспешат богатый и бедняк,
Чтобы ответить на вопрос суровый:
«На что потратил жизнь, сокровища, медяк?»
И разделит Богини приговор
Тот, кто был добр, и зол, иль равнодушен,
Богатый, равно как и бедный, вор,
Предатель и тиран на Небесах не нужен.
Чем нажитым неправо серебром
Владеть, чем ближних умножать несчастья,
Уж лучше с посохом, на край земли, пешком,
Брести сквозь смех глупцов и в ведро, и в ненастье…

1

Перечитав заключительные строфы поэмы, Менучер поморщился и отложил в сторону последний листок. Бумага, изготовленная по рецепту, составленному еще Аситахом, была недурна: плотная, белая, не бумага — загляденье. Новый каллиграф, подаренный шаду халисунским послом, тоже потрудился на славу — изысканная вязь саккаремского письма ласкала глаз, а вкус, с которым была прорисована каждая буквица, равно как и твердость руки писавшего, напоминали работу золотых дел мастера. Все было прекрасно, все, за исключением самой поэмы. На этот раз сладкозвучные соловьи, благоухающие розы, закаты, рассветы и любовные стенания показались Менучеру настолько бледными, фальшивыми и неуклюжими, что оставалось удивляться, как он не заметил этого раньше? Неужели авторский восторг способен до такой степени опьянить человека? Истинно говорят мономатанцы: «Только рожденная тобой мышь может показаться слоном»!

Теперь со мной Селима холодна —
Зимою стала светлая весна.
О, если б аромат ее волос
Восточный ветер вновь ко мне принес!
О, если бы, улыбкою дразня,
Она решилась навестить меня!
Позволила испить целебное питье,
Заветный мед прохладных уст ее…
Воспрял бы я и, полон новых сил,
Немало дел великих совершил.
И бриллиантовые трели соловья
Исторгнула б тогда душа моя…
26
{"b":"19963","o":1}