ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Эстер сняла руку с руля и дотронулась до Бобби.

– Милый, но это только начало. Только на первое время.

Он отвернулся.

– Никакое, к черту, начало. Это конец, это все, это крышка. Это полный обвал.

На какое-то время оба замолкли. Потом Бобби тихо произнес:

– Лучше бы я не выходил из тюрьмы.

Эстер закурила. Она опустила стекло и выдохнула дым наружу. Потом взглянула на Бобби. Лицо его было разгоряченным и потным. Глаза нервно бегали.

– Кому ты звонил, Бобби?

Он вскинул голову.

– Ты что, мой надзиратель?

– Нет, – медленно проговорила она, – я твоя жена.

– Ну и веди себя как положено, – сплюнул он.

Машина впереди них продвинулась на несколько футов. Эстер автоматически последовала за ней.

– Это что, тот человек, с которым ты встречался в Каунти? С которым ты вместе сидел?

Бобби молча глядел перед собой.

– Бобби, эти люди могут принести только горе. От них ничего хорошего...

– Я сегодня вечером ухожу.

Эстер заплакала.

– Бобби, пожалуйста, не надо. Не начинай все по новой.

– У меня дела. Есть возможность заработать.

– Бобби! – Она всхлипнула, вцепившись в руль.

Он повернулся к ней.

– Эстер, ты должна понять, я не могу заниматься подобной дрянью. Просто не могу...

– Ты врал мне, – неожиданно зло закричала она. – Ты кололся в тюрьме, ты, опустившаяся скотина! Тебе и сейчас нужна доза! Думаешь, я не вижу? И ты опять идешь туда, где наркотики! Тебе плевать на меня, на маленького Бобби, на все, кроме поганого кокаина. Ну и убирайся!

Бобби уже не было в машине.

– Сама пошла к черту, идиотка! – заорал он, изо всех сил хлопнув дверцей, так что треснуло стекло, и смешался с толпой.

Эстер сидела за рулем, тихо плача, стараясь не обращать внимания на соседние машины.

9.31 вечера

Как всегда после душного дымного дня, в Лос-Анджелесе закат являл собой захватывающее зрелище. Запад играл малиновым и оранжевым, багряным и золотым. Небо же, темнея, приобретало грязно-синий цвет, ни звезд, ни облаков не было видно. Смог с приближением ночи все так же висел над городом.

Уолкер положил две капсулы на язык и, не глотая, начал их потихоньку рассасывать. Горькая слюна потекла в горло, Уолкера слегка передернуло. Он переключился на первую скорость и, дождавшись зеленого света, выжал сцепление. Он медленно вел машину, проплывая мимо прохожих, которые высыпали на улицу, чтобы немного глотнуть свежего воздуха. Горожане вынесли из домов стулья и сидели, болтая на родных наречиях. Здесь можно было расслышать любой язык. Испанский и корейский, кантонский диалект китайского и тагальский, японский, вьетнамский, ломаный английский и вкрапления идиша.

Уолкер купил себе кофе и пирожок, половину которого выбросил, не доев. Он не был голоден. Вернувшись в машину, тихо поехал по улицам, туда и обратно, туда и обратно.

10.10 вечера

Голд вошел в свое жилище и закрыл дверь с чувством облегчения. Денек выдался не дай Бог. Вернувшись от Гершеля на службу, они с Заморой должны были допрашивать какое-то хулиганье, малоинтересных драчливых типов, которых притащили в отделение дежурные копы. Долли Мэдисон все время врывался в комнату, где велось дознание, с совершенно умопомрачительными идеями, покуда Голд не попросил его изложить их письменно, дабы попозже внимательно с ними ознакомиться. Около трех часов двенадцать членов Американской нацистской партии, вызванные телефонным звонком из штаба в долине Сан-Фернандо, появились в Центре Паркера в полном обмундировании: начищенные армейские ботинки, коричневые рубашки со свастикой на рукавах. Сомкнув ряды, они выступали гусиным шагом по улице Лос-Анджелеса. Пересекли газон Центра Паркера и двинули дальше, в вестибюль. Громко скандируя «хайль!», протопали мимо обалдевшего дежурного. Командир потребовал показать ему сию же секунду «еврея при исполнении». Голд спустился вниз и четверть часа препирался с командиром, пытаясь тому втолковать, что ни он, лейтенант Джек Голд, ни его коллеги не настроены «беседовать» с людьми из отряда, покуда те в нацистской форме, что им остается одно из двух: либо переодеться, либо провести ночь в камере. После бесконечных криков и оскорблений командир, презрительно фыркнув, отступил и отдал приказ своим воякам – кругом и шагом марш из здания. Когда они были уже на середине газона, на нацистов набросились двадцать пять человек с бейсбольными битами – члены Революционной коммунистической партии. Завязалась драка. Полицейские высыпали из Центра Паркера, предвкушая хорошую заваруху, с радостью готовые накостылять и тем, и другим. Для них ситуация была одинаково беспроигрышной. В результате одиннадцать человек угодили в больницу, включая двух полицейских. Только при помощи слезоточивого газа удалось наконец прекратить эту свару. Голд поднялся к себе в кабинет, долго вытирал глаза, костеря всех и вся на чем свет стоит.

Около шести Долли Мэдисон назначил пресс-конференцию в личном кабинете Гунца. Не успел он начать свое тщательно составленное сообщение, как репортеры заулюлюкали, почуяв, что их попросту надувают, и потребовали Джека Голда. Мэдисон, взопрев от ужаса, быстро послал кого-то за Голдом, который манкировал оным действом, закрывшись у себя в кабинете. Выходить он отказался. Через несколько минут к нему вломился Гунц и приказал немедленно спуститься вниз и предстать перед прессой. Голд послал его куда подальше. Весьма шумная перепалка продолжалась минут двадцать, после чего Голд с Заморой покорились-таки; Голд нудно объяснял репортерам, что да, следствие продвинулось, но нет, пока никто не арестован, но непременно будет арестован в самое ближайшее время, как только наберется достаточно улик. Замора стоял у Голда за плечом, стараясь одновременно улыбнуться во все камеры. Журналисты были ненасытны, они кричали, напирали, требовали. Наконец Голд сказал, что видит свою задачу в том, чтобы как можно скорее изловить этого мерзавца, а не в том, чтобы обеспечивать очередной выпуск новостей предварительными данными, после чего удалился из поля зрения.

В наступившей оглушительной тишине Замора, который, казалось, был не против продолжить пресс-конференцию, с неохотой проследовал за Голдом. Репортеры немедленно затеяли спор, как им лучше преподнести последнее заявление Голда, чтобы оно прошло в эфир.

Приблизительно в полвосьмого здоровенный детина, мотоциклист, кого допрашивал кто-то из подчиненных Голда, плюнул офицеру в физиономию. Тот пришел в бешенство и как следует врезал ему. Бандюга шарахнул полицейского об стену. Восемь оперативников едва с ним совладали. Полицейский заработал перелом руки.

В девять, только Голд собрался уйти, пришло сообщение, что и Революционная коммунистическая партия, и местная ячейка американских нацистов подали в суд на полицейское управление за грубые противоправные действия. Нацисты в своем заявлении выражали особое недовольство поведением Голда. И вдобавок ко всему, несмотря на то что допросили уже 157 чрезвычайно неприятных личностей, следствие осталось на той же точке, что и шестнадцать часов назад.

Воистину, нехороший выдался денек.

Голд сбросил с себя одежду, оставив ее лежать на полу в прихожей. Платье провоняло слезоточивым газом и потом. Он нагишом пересек комнату и остановился перед проигрывателем, выбирая пластинку. Хотелось негромкой умиротворяющей музыки, чтобы хоть немного успокоить расходившиеся нервы. Он вытащил старый диск Ахмада Джемала – шестьдесят второго или шестьдесят третьего года. Чак Исраэльс – бас-гитара, Вернел Фурнье – ударные. Пусть незатейливо, даже простовато. Зато без претензий, зато можно отключиться и ни о чем не думать. Тихо и блаженно. Именно это было ему нужно сегодня. Послышались первые аккорды, Голд сел в кресло, откупорил виски и налил себе тройное.

Анжелике тоже нравился Ахмад Джемал.

Голд потягивал виски и слушал музыку, поднимаясь лишь для того, чтобы сменить пластинку. В одиннадцать он включил новости, но убрал звук, предпочитая слушать Билла Эванса, пусть несколько рассудочного, но столь же близкого ему, как и Ахмад.

68
{"b":"19994","o":1}