ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Теперь, когда нужно было прощаться, он засунул эту живительную свечку в задний проход.

Потом крикнули:

– Шишкин!

И его увели.

Когда снизу позвали, он будто съежился, втянул голову в плечи, лицо стало каменным. Саша сложил руки за спиной и пошел быстро, защелкав шлепанцами по полу.

Я провозил деньги в тележке каждый раз. С тех пор, может, все изменилось, и теперь они развинчивают и тележки? Не знаю.

Свидание давали два раза в год, но бывало и такое, что проездишь зря. Один раз уже написал заявление, жду, когда впустят, а мне отказ. Вышел какой-то новый, раньше его не видел. Спрашиваю:

– Что такое? Почему? Ведь положено!

Ответ с облачком перегара:

– Свидание дается не вам, а ему. Он нарушил дисциплину и был лишен свидания.

Разговор короткий. Этому типу сунуть бы в лапу, да денег с собой таких нет, чтобы не отказался, а тележку ведь не станешь при нем развинчивать. Да и дашь ему, а что толку, он лишь сошка, а на всех денег не хватит. И потом: где их взять, деньги-то? В школе много не заработаешь.

И поехал обратно ни с чем.

Мама все надеялась, что ей станет лучше и она сможет приехать в Льгов, но после операции уже об этом нечего было и думать.

Потом что-то там, в зоне, произошло, и из Льгова его отправили на Cеверный Урал, в Ивдель. Оттуда он писал, что и здесь, на новом месте, с ним все в порядке, только очень уж холодно. В каждом письме просил прислать теплые вещи. Еще он писал маме, что она обязательно должна его дождаться, и тогда все будет хорошо.

Ездил я к Саше и в Ивдель.

С ним в отряде тоже был москвич, и с его матерью я встретился у метро на Семеновской. Она передала что-то для сына и сказала:

– Ничего там нет, все отсюда везите: фрукты, овощи.

Еще рассказала, как лучше ехать, где пересаживаться. Эта женщина и меня называла сыночком.

Я поехал на Преображенский рынок. Это было в начале июля, шла самая клубника. Накупил всего. Подумал: авось, довезу.

Нужно было лететь до Свердловска, оттуда на поезде ночь до Серова, там пересадка, и еще целый день до Ивделя. Свидание дали только на следующий день, и пришлось заночевать в избе при зоне. В комнате стояло несколько кроватей, и там еще спали старик с девочкой и какая-то татарка, кричавшая во сне. Девочка, когда старик ее убаюкивал перед сном, все спрашивала:

– А папка драться не будет?

От нечего делать бродил по поселку. Все деревянное: улицы, тротуары, дворы – вымощены досками. Когда дерево подгнивает, поверх его снова набивают доски. У зоны, где лесопилка, – огромные горы гниющей щепы, оттуда ветер приносит в поселок какой-то особый пряный и колкий запах. Горы такой высоты, что их видно из-за домов и деревьев. Уходишь от них – а они растут, следят за тобой из-за крыш.

Когда запустили и я стал разбирать сумку, оказалось, что ягоды уже испортились. Было обидно идти в уборную и вытряхивать из стеклянных банок содержимое, поросшее мхом.

В тот раз все было не по-людски. Мы с братом отчего-то поругались. Да еще деньги застряли в тележке. Саша перевернул ее и несколько раз ударил о железный край кровати. Потом кое-как выцарапали бумажки вилкой.

Когда ехал обратно в Серов, по поезду ходил патруль с собакой, и у всех проверяли документы – в одной из зон был побег. За окном на десятки и сотни километров тянулись вырубленные леса.

Ехал, смотрел на бесконечные эшелоны с бревнами, стоявшие на каждом полустанке, и думал о том, что потихоньку разрастается коллекция. Мамин лифчик с поролоновым обманом. Тяжелый свист щетины об асфальт. Шелковые деньги, проглоченные снизу. А теперь в ней был и голубой мохнатый дымок на клубнике. И пронзительный, настоянный на гниющей щепе ветер. И вот это низкое северное небо, сизое, как доски, которыми вымощен Ивдель.

А помнишь, Франческа, Пасху?

Сначала на остановке перед домом наша полоумная горбушка веткой вербы все норовила стегануть прохожих и приговаривала:

– Верба бела, бей до бела, верба хлест, бей до слез!

И нас с тобой тоже легонько стеганула и перекрестила.

В субботу мы целый день клеили обои в нашей комнате и вечером, уставшие, прилегли. Проснулись часов в одиннадцать – чуть не проспали. Выглянули в окно. Пасхальная ночь была теплая, звездная, но ветреная. С Пушки, как всегда, шел гул машин. Внизу, под нами было видно, как из казино напротив выходят люди и направляются напротив через дорогу в церковь.

Ты обвязала голову легким платком, и мы спустились на улицу.

Людей в храме было совсем немного. Сразу бросились в глаза наша горбушка, подпевавшая громче всех тонким дряблым голоском, и пара бомжей, у одного была вместо руки культя, а другой крестился черной от грязи щепотью. Прямо перед нами была соседка-библиотекарша. В углу стоял Матвей Андреевич, всклокоченный, в драных ботинках, тоже похожий на бомжа. Рядом – та страдающая ожирением ученица с мамашей. Мы еще тогда не знали, что Матвей Андреевич и эта женщина распишутся. У самого алтаря сгрудились старухи, по привычке прижавшись друг к другу, как в очереди, хотя было полно места. Остальная публика была, кажется, вся из казино – крепыши-бодигарды в дорогих костюмах и банкирские жены в мехах и в коконах из духов. А может, киллеры и проститутки. Кто их разберет.

Мы стояли все вместе, держали свечки, обвернутые бумажкой, и молились, каждый о своем.

То и дело верещали мобильные телефоны.

Потом Христос воскрес, и мы все вместе запели:

– Христос воскресе из мертвых смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав.

И зажигали друг у друга пасхальные свечки. Я зажег свою свечку от библиотекарши, у нее отражалось пламя в стеклах очков, ты – от меня.

И опять то там, то здесь слышался телефонный писк.

Затем мы все вместе – убийцы и блудницы, горбушка и бомжи, старухи и Матвей Андреевич со своей невестой, ее дочка и библиотекарша, ты и я – пошли вокруг церкви.

Пламя то и дело гасло на апрельском ветру, и мы делились пасхальным огнем: старухи с убийцами, блудницы с бомжами. Я зажег свою потухшую свечу от свечки Матвея Андреевича. Кто-то раздавал всем бумажные стаканчики.

Так мы ходили вокруг церкви со светившимися в темноте стаканчиками. И вдруг на какую-то секунду появилось странное ощущение, что все это уже когда-то было, вернее, не так – показалось, что мы всегда вот так ходили с мерцающими огоньками в руках – сначала по улице, потом за церковь, мимо задворков бывшей булочной, а теперь не знаю чего, какой-то конторы, потом мимо забора типографии, по проложенным по грязи доскам, потом мимо нашей помойки и обратно на улицу, к остановке, где как раз остановился пустой троллейбус и из открывшихся дверей никто не вышел и никто не вошел. И так мы ходили вчера и позавчера, пели «Христос воскресе из мертвых» под писк хэнди, окутанные густым запахом духов, который не может выветрить из нашего крестного хода никакой ветер, как он не может погасить и наши свечки в стаканчиках, и сегодня ходим и будем так ходить завтра, и послезавтра, и всегда.

Крестный ход вернулся в храм, и скоро нарядно одетая публика стала расходиться.

Кто-то возвращался прямо напротив через дорогу в казино, кто-то шел в ночной клуб в Ленкоме, кто-то в дискотеку в «России».

Мы постояли еще немного и тоже вышли. Хотели пройтись, но ветер успел нагнать тучи и стало накрапывать.

Пошли домой. В подъезде было, как всегда, темно. Обычно я носил с собой фонарик или чиркал зажигалкой, но теперь нам освещали ступеньки пасхальные свечки.

За лифтом слышались вздохи, храп, почесывание.

Дома ты стала копотью от пламени делать черные кресты на притолоке двери. Я удивился:

– Что это?

Ты где-то прочитала, что так можно охранить свой дом и тех, кого любишь, от несчастья.

Мы ходили по ночной пустой квартире – Матвей Андреевич, наверно, поехал разговляться к своей невесте – и ставили кресты пасхальной копотью на всех окнах и дверях.

У нас не было ни кулича, ни пасхи, ни яиц, и мы разговлялись пельменями из пачки.

82
{"b":"20","o":1}