ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Скажи, Дван, а ты сумел бы убить Танцора?

— Полагаю, что сумел бы, госпожа. Танцоры и Защитники проходят практически одинаковый курс боевых искусств, к тому же для нас эта дисциплина основная, а для них второстепенная. Иногда я жалею, что волна мятежа не докатилась до Кюльена. Для меня не было бы чести выше, чем стать на защиту своего клана Джи'Тбад и Хранителей его Пламени.

Сэлия нервно облизала губы, дыхание ее участилось.

— Хорошо. Допустим, сумеешь. А сможешь?

Дван знал, что Она имеет в виду. Во время мятежа подавляющее большинство Защитников, столкнувшихся в бою лицом к лицу с Танцором, не могли заставить себя исполнить свой долг. Им проще было бесславно и безропотно умереть, чем поднять руку на представителя самой обожаемой касты Народа Пламени.

— Да, госпожа. Я твердо верю, что смогу это сделать в случае необходимости, хотя по-прежнему считаю, что нет на свете ничего более святого и драгоценного, чем Танцор, вызывающий живое Пламя.

— Тогда ты редкая птица, дружок. Очень редкая.

— Как скажете, госпожа.

— Можешь называть меня Сэлия, Дван. Член Двана, стесненный жесткой, облегающей туникой Защитника, мгновенно напрягся.

— Для меня это великая честь, г... Сэлия.

Она непринужденно встала, обошла треножник с Пламенем и позволила своему платью соскользнуть на пол у Ее ног. Оставшись полностью обнаженной, если не считать браслетов, Сэлия повернулась к Двану, откровенно демонстрируя свои несравненные формы.

— Что ж, дружок, очень может быть, в скором времени тебе представится возможность доказать на деле, сможешь ли ты Убить Танцора.

Не имея Ее прямого дозволения на иные действия, Дван не сдвинулся с места; так и сидел на подушках, скрестив ноги и болезненно ощущая свой отвердевший, как стальной стержень, пенис.

— Что ты хочешь этим сказать, Сэлия? — хрипло выдавил он.

— Когда мы доберемся до места назначения, мы обсудим это подробнее. Пойми, казнь Седона сделала бы из него мученика за идею. Мы не осмелились на такой шаг, не без оснований опасаясь, что под знаменем его имени мятеж может вспыхнуть с новой силой. Если же он пропадет без вести в дебрях дикой, необжитой планеты, никто в нашем Мире о нем и не вспомнит. — Она замолчала на некоторое время, потом прошептала: — Дван?

— Да, Сэлия?

Взгляд Ее карих глаз, казалось, проникал в самые потаенные уголки его мозга.

— Ты сможешь и дальше охранять его? Выслушивать его речи?

— Смогу, Сэлия. У меня хватит сил и терпения.

— Будь осторожен, Дван.

— Как прикажешь, Сэлия.

Сэлия кивнула, и Ее груди с набухшими сосками колыхнулись в такт движению. Она протянула к нему руки:

— Как ты хочешь меня, Дван?

— Сзади.

Не изменяя выражения лица, Хранительница повернулась и скрестила руки за спиной. Послышался легкий щелчок, и браслеты на Ее запястьях сомкнулись. Эа'Тбад'Иджал'Сэлия наклонилась вперед и нежным голосом позвала:

— Иди ко мне.

Дван вскочил с места, одним движением сбросил тунику, шагнул вперед и грубо владел Ею до тех пор, пока не пришло время возвращаться на дежурство.

5

Ночь на субботу, тринадцатого июня, Роберт провел в своей постели. По наблюдениям Дэнис, в этом отношении он не отличался от обычных людей и нуждался в шести-семи часах сна ежедневно. В противном случае реакция и работоспособность резко снижались.

А вот Дван ее поразил. Сама она, восстанавливая силы после случившегося, спала несколько больше обычного — по четыре-пять часов в сутки. Поэтому, возможно, и обратила внимание на необычные особенности его организма. Когда она засыпала, Дван бодрствовал; когда просыпалась, он был уже на ногах. Наверное, Защитник все-таки спал, но спящим его Дэнис ни разу не видела. Как не замечала ни малейших признаков усталости, когда он часами рассказывал о своих приключениях за минувшие десятки тысячелетий. Некоторые из его рассказов вызывали у нее смутные ассоциации, другие нет, но в любом случае слушать его было потрясающе интересно.

Иногда, правда, попадались в воспоминаниях Двана и шокирующие эпизоды.

В подобных случаях Дэнис не находила причин скрывать свое негодование:

— Да как же ты мог так с ней поступить?! — возмущалась она. — Знаешь, если у вас все мужчины так себя ведут по отношению к женщинам, ваша цивилизация точно больна. И серьезно!

Дван оправдывался с заметным ирландским акцентом, резко отличающимся от того идеально правильного английского, на котором он вел свое повествование.

— Ну да, было такое дело. Все так поступали, не только я один. Разве я виноват, что у нас порядки такие были заведены? Вы правы, конечно, гнильцы у нас хватало, но, с другой стороны, несмотря на это, наша цивилизация оказалась жизнеспособнее вашей. Вспомните, она просуществовала минимум десять тысяч лет после окончания Войн Раскола без каких-либо революционных потрясений и кардинальных изменений. Мы, конечно, стабильнее и уравновешеннее вас на генетическом уровне, но и общественная структура, думаю, тоже сыграла не последнюю роль. В конце концов, она удовлетворяла все основные нужды— физические, духовные и сексуальные — всего населения. За всю историю Земли не возникло ни одной цивилизации, способной похвастаться тем же.

— А ты уверен, что делаешь верные выводы? — язвительно осведомилась Дэнис. — Гордишься тем, что твоя культура десять тысяч лет пребывала без малейших изменений, и на этом основании называешь ее стабильной и жизнеспособной? Мне на ум почему-то приходит совсем другой термин: закостеневшая.

— Может быть, — смутился Дван. — Если провести аналогию с Землей, в любом обществе, где господствует религия, грех и чувство вины служат главнейшими и мощнейшими рычагами власти. Отобрать у людей право на свободное удовлетворение потребностей организма, объявить их естественные желания греховными и наказывать, вплоть до смертной казни, если те все-таки нарушают запрет. Таков, наверное, образ действий любой Церкви, какую бы религию она ни исповедовала. Если начать обработку индивидуума с раннего детства, избавиться от внушенных догматов в зрелом возрасте практически невозможно. Смею уверить вас, госпожа Дэнис, храмовники у меня на родине достигли в этом плане высшей степени совершенства.

— Не называй меня так больше, пожалуйста, — поморщилась девушка.

— Прошу прощения, если мое обращение задевает ваши чувства, — мягко и чуточку печально ответил Дван. — Но и в самой беспардонной лжи можно отыскать крупицу правды. Готов признать, что в нашей культуре, обожествившей Пламя, было немало лжи, обмана, насилия и других малоприятных вещей. Но само живое Пламя есть одна из величайших Истин. Я видел Его, ощущал Его тепло на лице и возвышался душой в Его присутствии. И если есть во Вселенной хоть что-то святое, это Танец Огня. — Дван прервался на мгновение, не сводя с нее пристального взгляда своих бездонных черных глаз. — Вы, госпожа моя, способны вызывать Пламя своим Танцем, а это значит, что мой Долг — служить вам. И я буду вам служить так или иначе, потому что поклялся посвятить этому служению всю свою жизнь.

6

Дван не выносил яркого дневного света.

Слепящий и пронзительный, он придавал обычным цветам такие оттенки, о существовании которых Дван прежде и не догадывался. Красный и синий, коричневый и оранжевый, — все это были знакомые цвета, хотя здесь они выделялись куда резче и контрастнее, чем дома. А вот, скажем, белый в его восприятии казался разновидностью голубого.

А некоторые цвета этого мира вообще оказались ему в новинку.

Например, желтый — цвет центрального светила системы и химической реакции горения дерева. Некоторые поначалу даже суеверно считали обычный огонь местным аналогом живого Пламени. Или зеленый — основной цвет здешней растительности. На родине Двана таких попросту не существовало.

Порой свет изменял до неузнаваемости, казалось бы, знакомые до мелочей предметы. Подаренная ему на прощание Тамтэйи заколка с традиционным изображением Щита в солнечных лучах преображалась из коричневой в зеленую. Многое из выгруженного оборудования, имевшее на борту корабля одинаковую окраску, при свете дня выглядело голубым или тем же зеленым, не говоря уже об интенсивности и изменчивости нюансов расцветки.

79
{"b":"20073","o":1}