ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Вся эта пантомима (чрезвычайно выразительная) преследовала определенную цель: сомиха внушала мне следующее предложение и приглашение:

Погрузитесь в мое царство! Но отнюдь не для того, чтобы кончить жизнь самоубийством, как Царли Цуан, — à propos, я знаю, где он лежит. Вам, молодой человек — я считаю пас еще молодым, — нечего бояться, не опасайтесь ни зеленой воды, ни моего кокетства, в основе которого лежат истинно материнские чувства, я значительно старше вас, вы годитесь мне в сыновья! Доверьтесь мне — вы не утонете! Как раз наоборот, здесь, внизу, вам будет значительно вольготней дышать, чем на земле, где вас, без сомнения, душат и преследуют. Не правда ли, несчастный господин фон *** (она знала мою фамилию). Итак, наберитесь смелости и прыгайте, идите ко мне, не бойтесь!

И я — в буквальном смысле этого слова — не устоял перед ней. Сбросил с себя вельветовую куртку и, не снимая бежевых пикейных панталон, совершил безукоризненный «вход головой в воду», в темно-зеленую озерную воду. Про себя я решил: если мне хоть в малейшей степени будет казаться, что я тону, я тотчас поднимусь на поверхность озера.

Но я не утонул.

Таким образом, мысль, переданная мне мимически-телепатическим путем гигантской сомихой, подтвердилась в самом решающем пункте, и уровень моего доверия к ней сразу же неимоверно подскочил, пошел кверху, нет, книзу, книзу. Я почувствовал себя водолазом, которому не требуется никакого скафандра, я дышал совершенно нормально, словно у меня выросли жабры… Странно-странно, подумал я, но тут же успокоил себя тем, что каких-нибудь полмиллиарда лет назад мои предки обладали жабрами. И тут я — почти в буквальном смысле слова — сломя голову погрузился на пятидесятиметровую глубину, стремясь достигнуть дна. Очутившись на дне, я не обнаружил дородной матроны, так же, впрочем, как и на всем протяжении моего путешествия сквозь толщу воды; сомиха словно исчезла с лица земли (или скорее, со дна озера). Зато в изумрудных сумерках, которые царили на дне, из-за того что дневной свет попадал туда, преломившись в воде, я увидел черноватую бороду, кишащую чем-то, уж не знаю чем.

Я ощутил легкое подводное течение и заметил нечто, напоминавшее человеческое тело, которое лежало навзничь, прикованное к озерному дну, и из этого нечто непрестанно что-то вылезало наружу. Рядом валялись обломки велосипеда… Ну, конечно, это труп Цуана: рюкзак с камнями не давал ему подняться.

Стоило мне, однако, подойти ближе — нет, я не шел, а парил, ибо потерял часть собственного веса, — стоило мне приблизиться, и я убедился в своей ошибке. Никакой бороды не было, просто из плоской скалы вылезала целая колония водорослей. Да и велосипед никак не мог быть велосипедом Цуана, педали которого он крутил в последние минуты своей жизни; изъеденный ржавчиной, деформированный велосипед был явно сделан на заре велосипедной эры, это был высокий самокат, с огромным передним колесом и маленьким задним, и погрузился он в озеро не менее полувека назад. Еще я заметил, что дно в пределах обозрения было усеяно искореженными предметами домашнего обихода; увидел разбитые бутылки, ржавые котлы, сквозь продырявленные днища которых проплывали стаи маленьких серебристых рыбок, расколотое биде, разломанный пополам и сплошь прошитый вьющимися растениями остов железной кровати, кроме того, я увидел помятую железную вывеску, на которой еще можно было прочесть слова ГУГГЕНХЕЙМСКИЙ ХЛЕБ; в некотором отдалении лежала затонувшая рыбачья лодка с приделанным к ней характерным каркасом из выгнутых дугой железных прутьев, на каких обычно крепятся тенты; в таких лодках плавают на альпийских озерах, они запечатлены на пуантилистских полотнах Сегантини, этот каркас был черный, прогнивший. На одном из прутьев висел лоскут темной парусины; подводное течение колебало его, и казалось, будто это черный флаг, который полощется на легком ветру.

Навстречу мне двигалась процессия.

То шагая, то паря над подводным полем, усеянным обломками, процессия приближалась к тому месту, где я стоял, к плоской скале; во главе процессии, покачиваясь, плыло нечто прикрытое балдахином, при ближайшем рассмотрении я понял, что это трухлявые энгадинские сани, некогда роскошные, но затонувшие и переделанные теперь в паланкин; паланкин несли четверо носильщиков, и в нем покоилась гигантская сомиха. Здесь, под водой, ее брюхо отливало всеми цветами радуги от зеленого до розового, как турмалин. Сомиха не удостоила меня взглядом, никто бы не сказал, что она несколько минут назад исполняла целую пантомиму, состоявшую из сложных пируэтов, чтобы заманить меня сюда. Пасть сомихи необъятной ширины была, видимо, накрашена самой модной губной помадой «Элизабет Арден». Редкие черные длинные волосы, похожие на усы, развевались и закручивались спиралями. Нескончаемая процессия проследовала мимо меня, подгоняемая течением; иногда то один, то другой участник ее, слегка кружась и подскакивая, нагонял остальных; казалось, это процессия попрыгунчиков. Все участники процессии были мужчины разного возраста с непокрытыми головами, изумрудно-зеленые в зеленых одеяниях, но никто не походил на утопленников со вздутыми телами, нет, очевидно, это не были утопленники.

Не считая носильщиков, каждый из них тащил на плече ящик, напоминавший детский гробик; чтобы ящик не уплыл, его придерживали правой рукой. Кроме того, у всех участников процессии, включая носильщиков, болтался на губах какой-то крохотный предмет; вблизи я разобрал, что это маленький висячий замочек.

Ни один из зеленых людей не заговорил со мной; даже если бы он осмелился это сделать, ему помешал бы почти незаметный висячий замочек, запиравший его губы, но во взглядах, которые бросали на ходу участники шествия, читалась ужасающая покорность судьбе и безысходное страдание. Или быть может, ужас, пронизывающий их до мозга костей.

Покачиваясь, паря, кружась и подпрыгивая, шествие проследовало мимо меня, наверно, к середине озера.

Мое доверие, слепое доверие к сомихе, превратилось в свою полную противоположность, и я предпринял судорожную попытку (так, по-моему, говорят), оттолкнувшись от дна озера, всплыть навстречу чересчур яркому дню; кстати, мне вдруг показалось, что дневной свет, преломляясь в воде, занавесил озеро красноватым покрывалом. А может, это была кровь, сочив-шаяся откуда-то из озерных глубин?

Увы, я погрузился слишком глубоко, слишком глубоко.

…Давление воды не оставляло у меня ни малейших шансов выплыть. И тут я увидел Царли Цуана.

Он слегка отстал от процессии, хотя явно был ее участником, включенным и «заключенным» в общее движение; тело у него ничуть не распухло (стало быть, он не утонул тогда, вообще не утонул!); от рюкзака, набитого камнями, он, видимо, избавился и в отличие от всех остальных вел велосипед. Маленький гробик, который другие несли на плече, был прикреплен к багажнику его велосипеда. Как отставший и заключавший шествие, он мог побыть несколько секунд со мной. А поскольку замочек, вмонтированный в его губы, держался не так уж крепко (наверное, из-за патриаршей бороды), он сумел, двигая правым уголком рта, сказать несколько слов, разумеется пуская пузыри и издавая клокочущие звуки:

— Привет, сударь. Вы — здесь? Excusez[333], значит, и вы-ы perdu[334].

— Куда вы все, собственно, — я тоже начал пускать пузыри, — направляетесь?

— К месту нашей казни, мсье.

— Казни?

— Именно. Гигантская гадина… сожрет нас всех.

— Гадина?.. Огромная сомиха?

— Именно. С потрохами. От каждого останется горстка костей, которую положат в эти гробики.

— Вы несете гробы для собственных по…

— Именно. А вы попадете в следующую партию, в такую же, как эта, мсье. После того как эта партия будет проглочена и переварена, ведь гадина невообразимо прожорливая. Между прочим, ее зовут Доротея.

— Доротея, — проклокотал я.

— Вот именно, — проклокотал Цуан, — ведь она процентщица из Доротеевки, знаменитой в Вене ссудной кассы.

вернуться

333

Извините (франц.).

вернуться

334

Пропали (франц.).

139
{"b":"201195","o":1}