ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Да нет же, образ саней я и сейчас хотел бы выбросить из головы. Лучше не искушать судьбу. (Надо по возможности гнать от себя военные воспоминания.) Хотя Лаймгрубер из «Виндобоны» восстановил в моей памяти то, что было ВЫБИТО ИЗ НЕЕ ВЫСТРЕЛОМ. Конечно, «клерже-кэмел» отнюдь не свалился на нас с неба совершенно неожиданно, как полагал Лаймгрубер из «Виндобоны». Я обнаружил его своими молодыми зоркими глазами еще совсем далеко, на расстоянии эдак шестидесяти километров. Чужой самолет казался в лучах солнца блестящей точкой, но точка стремительно приближалась, и я решил, что это немецкий «фокке Д-7» или же британский истребитель «бристоль» (как только он очутился здесь?). Потом я быстро сообразил, что это «клерже-кэмел», одноместный боевой самолет с орнаментом в шашечку; сообразил и тут же сказал себе: самое время спикировать и, пробившись сквозь пелену туч, ринуться вниз, стараясь уйти от врага на территорию Болгарии, ведь наш бранденбургский гроб с музыкой сравнительно неповоротлив, эта машина была плохо приспособлена к бою, что верно, то верно. Конечно, в случае встречи с врагом нас будет двое — я и наблюдатель — против одного, но, учитывая возможности самолета: его малую скорость, плохую маневренность и недостаточную способность набирать высоту — это слабое утешение. До сих пор не знаю, да и не хочу знать, что заставило меня взять курс на чужой самолет. За три минуты до лобовой атаки, поднеся к глазам бинокль, я отчетливо увидел его: сына Альбиона!

Далее я буду цитировать иногда Лаймгрубера из «Виндобоны», маньяка, которого снедала шовинистическая ненависть и у которого в голове засели сотни бредней, сочиненных в «тысячелетнем рейхе».

За стеклом в кабине чужого самолета я увидел человека молодого, лет двадцати пяти — но не «почти ребенка», каким был сам, — лейтенанта, а может, даже капитана Royal Air-Force без летного шлема (как и я), защитные очки не прикрывали его розового кельтского лица; они были сдвинуты вверх и держались на его растрепанных каштановых волосах, у него были малозаметные усики, я разглядел его наброшенный на плечи мундир с пришитыми крылышками; вокруг шеи он повязал платок. Желтый шейный платок.

«Смотреть в глаза врагу!..» Но для меня человек, который мчался, словно бы на санях с мотором, навстречу моему самолету, по облачному снежному полю (нет, эту картину я все еще не хотел вспоминать), человек, в чьи зрачки я мог бы заглянуть, НЕ БЫЛ ВРАГОМ. Меня притягивало, прямо-таки притягивало, его штатское естество, его личность. Мне еще не исполнилось восемнадцати, но я уже утратил монархические иллюзии и честолюбие (к примеру, не носился с мыслью нацепить «Рыцарский крест Марии-Терезии», который можно было получить, выкинув особо отважный фортель вопреки приказу командира). Нет, недаром я проводил каникулы в Бате и Борнмуте… В молодом английском летчике было что-то знакомое, и мне казалось: если мы с ним столкнемся, произойдет, наверно, нечто вроде волшебного рыцарского турнира в снегу под зимним солнцем.

Романтика! Но надо прибавить, я, конечно, испытывал страх. Правда, страх не пульсировал у меня во лбу, там тогда еще не было. дырки… Да, я был невредим, шли последние минуты этого состояния.

Однако любопытство, вот именно любопытство, пересилило страх.

— …Ты попал в руль «кэмела».

— Ничего этого я не помню, — сказал я.

— По словам капрала Гумонды… англичанин начал выделывать странные антраша… Болгары ничего не сообщили о британском летчике, спустившемся на парашюте и сдавшемся в плен… ага, стало быть, с девяностопроцентной вероятностью можно сказать, что летчик упал в Черное море. Гумонда же, напротив, сумел довести ваш гроб с музыкой до Брэилы. А тот летчик вместе со своим «кэмелом» утонул в Черном. Я имею в виду море!

Итак, это умозаключение Лаймгрубера было ошибочным?

Если человек в читальном зале, который сидел в кресле напротив меня, был ОН, то, наверно, в ту же секунду распадется заколдованный круг, как это называли в средние века.

— Flight-lieutenant, по[362]. Лейтенант, да, — сказал шотландский игрок в гольф. И добавил, что вторую половину шестнадцатого года он вместе со своим полком шотландских горных стрелков провел на Сомме. — It was not so good[363].

Оторвавшись от гигантского обеденного «стола Медичи», я сказал, что, стало быть, ошибся, sorry; тут он поднялся, взмахнув юбочкой, и заявил, что наша встреча была perfectly all right, отличная встреча; в тон ему я также заявил, что и для меня это была отличная встреча, а шотландец снова повторил — для него, мол, это и впрямь отлично, он со мной так мило поболтал, одно удовольствие; некоторое время мы перебрасывались словами «мило» и «отлично», как пинг-понгными шариками; затем я покинул читальный зал и почувствовал: при том угнетенном состоянии духа, в какое ввергло меня парижское издание нью-йоркской газеты, было очень хорошо, что мы, следуя английскому обычаю, не стали представляться друг другу и пожимать руки.

…е corne è duro catlo
Lo scendere e ’1 salir per l’altrui scale.
…как трудно на чужбине
Сходить и восходить по ступеням[364].

Сколько времени ситуация может оставаться трагикомической?

У читального зала меня перехватил Черная Шарлотта, и вот я сижу рядом с ним за столиком в «Синем зале» за третьей рюмкой коктейля «Сидекар»[365], сижу как на угольях.

— Несколько глотков спиртного укрепят ваши нервы, Красный барон.

Я не мог не осыпать себя горькими упреками, уж не говоря о том, что я наверняка оставлю здесь больше половины наличности — у меня было пятьдесят франков, в моем положении — немалые деньги… Но главное — я вел себя, как последняя трусливая свинья (впрочем, зачем оскорблять свиней, которые, согласно сведениям Джаксы, почерпнутым им в детстве, отличались изрядной смелостью). Да, я был свинья, потому что вот уже более сорока часов скрывал от Ксаны ужасное несчастье, случившееся в Дахау на проволоке под током высокого напряжения. Скрывал из пиетета к пиетету. Ну а что, если ей вдруг взбредет на ум купить в Альп-Грюме «Нью-Йорк геральд трибюн» в парижском издании или если, вернувшись в Понтрезину, она зайдет в «Мортерач» в служебный зал, а там уже вывесили вечерний выпуск какой-нибудь газеты — базельской или цюрихской, — и она сразу увидит написанное черным по белому сообщение о смерти Гюль-Бабы, очень возможно, что это произойдет в присутствии Пины. Всего и не представишь себе. Я подозвал молоденького официанта, и Черная Шарлотта сказал:

— Манлио сейчас придет.

«E come è duro calle…» И зачем только я продолжал эту трагикомедию, сидел с переодетым педиком в «Синем зале» знаменитого ресторана для шикарной публики, а рядом с нами в дансинге «Амбасси» десять джазистов чуточку слишком торжественно и «симфонично» исполняли «The Indian love-call»[366]. И под эту музыку я думал о Данте, при чем здесь Данте? Гомосексуалист в тигровом туалете проявил известный такт: скорчил гримасу, но при этом его наштукатуренная физиономия, отливавшая зеленым, выражала смущение столь же искреннее, сколь искренними были его «слезы скорби». Черная Шарлотта не задавал никаких вопросов. Я пробормотал несколько слов насчет того, что горестная весть дошла до нас (тут я солгал, сказав «до нас») еще вчера, в ответ Черная Шарлотта рассказал нижеследующую историю (была ли это попытка утешить меня?):

— Может, вы помните Блондинку Ганзи из берлинского «Эльдорадо»? В тридцать третьем ей стало ясно, что она истинно арийский юноша. Блондинка Ганзи записалась в штурмовики и в тридцать четвертом, тридцатого июня, эсэсовцы расстреляли ее в Лихтерфельде[367].

вернуться

362

Не лейтенант воздушного флота (англ.).

вернуться

363

Это было не так уж хорошо (англ.).

вернуться

364

Данте. «Божественная комедия». Рай, XVII, 59–60. Перевод М. Лозинского.

вернуться

365

Коктейль из апельсинового ликера, коньяка и лимонного сока.

вернуться

366

«Любовный призыв ипдейцев» (англ.).

вернуться

367

30 июня 1934 г., в так называемую «ночь длинных ножей», Гитлер с помощью эсэсовцев разгромил верхушку СА (штурмовиков) в Лихтерфельде, расстреляв их главаря Рема со всем штабом, вокруг которого вилось немало гомосексуалистов.

145
{"b":"201195","o":1}