ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Господин фон Товарищ, — пролепетала как-то кухарка Лайбброд. — Вы ведь молодожен?

— Если вы считаете человека, женатого уже четыре года, молодоженом, тогда, конечно…

— Во всяком случае, вид у вас молодожена.

— Да ну?

— Правда, что вы женаты на дочери Джаксы?

— Всего-навсего на племяннице, — из осторожности солгал я.

— Джаккк-са! — Кухарка широко раскинула свои широкие лапищи. — Ох, если бы взять у него автограф.

— Это нетрудно.

— Да-а-а? Право же, не годится, чтобы вас и вашу прелестную молодую женушку… я видела ее в комнате для свидатш… заперли в этот отвратительный канцелярский шкаф.

— Разумеется, госпожа Лайбброд. Уже не говоря о том, что я страдаю аллергией и, наверно, задохнулся бы в шкафу через десять минут.

— Мария и Йозеф, господин фон Товарищ. Знаете, что я сделаю? Но это должно остаться строго между нами: я приготовлю вам свою комнату, застелю постель свежим бельем… вы только должны сказать точно, когда вы и ваша супруга хотели бы предаться в моей комнате… — как это говорили древние римляне?.. — предаться сиесте?..

Топ-топ-топ-топ.

Сено! — Солома! — Сено! — Солома! Да здравствует бывшая кухарка Лайбброд в полицейском лагере в Вальтендорфе!

(Не кричи так громко, господин фон Товарищ.)

Кажется, кажется, на дороге, что ведет через Сан-Джан, я в полном одиночестве. Ничто и никто не попадался мне навстречу. Ни машина, ни мотоцикл, ни велосипед, ни пешеход. Полное отсутствие движения могло бы озадачить меня, но я воспринимал это как нечто естественное, тем более что после полуночи движение грузовиков, совершавших дальние рейсы через Бернинский перевал, сводилось к минимуму. Водители грузовиков! Грузовики Мена Клавадечера! Какими тайными тропами проезжали сейчас машины контрабандистов? Одинокий прохожий — в буквальном смысле этого слова — ничего не видел, кроме одной-единственной светящейся точки на горной станции канатной дороги Муоттас-Мураль. Какой слабый огонек! Почему, собственно, там не повесили «мигалку»? Старый военный летчик, я невольно подумал, что скоро в горах наставят маяков, так же как на море. А куда скрылась луна? На небе была лишь красная тень совершенно захиревшей, идущей на убыль луны, а ведь еще вчера луна освещала мне путь — опять же в буквальном смысле этого слова. Вчера ночью, когда «меня на пути домой охраняли мертвецы».

Когда меня на пути домой охраняли мертвецы.

Сегодня ночью (эфедрин эфедрином…) у меня уже не оказалось этого эскорта.

Я сделал ставку, но выиграть было невозможно. Кто это сказал? Чей это был девиз? Неужели крестьянского вождя, рыцаря Франца фон Зиккингена? Одного из немногих в немецкой истории, кто сделал попытку совершить истинную революцию.

Я сделал ставку, но выиграть было невозможно.

Почти не было шансов.

И очень много шансов.

(Все относительно.)

Я сделал ставку на себя.

Не было ни ущербной луны, ни единой звездочки, все вокруг окутала душная тьма, непривычная для здешних мест. Я развязал свой шарф. «Полоса хорошей погоды кончилась, гроза у южного подножия Альп».

Я, правда, не носил ботинок на микропорке и топал довольно основательно, и все же я услышал и увидел грозу.

Гром и молнии.

С расстояния более чем 150 километров и из глубины более чем 1500 метров раскаты грома звучали, как приглушенный гул преисподней, а молнии походили на сполохи огня, чьи отсветы озаряли кромешную тьму высокогорной долины. Все это «разыгрывалось» по правую руку от меня, а слева на отвесной высокой горе, подобно некоему постоянному противовесу буре, одиноко горел огонек в Муоттас-Мурале — единственная точка, которая указывала путь, единственная точка, по которой я ориентировался. Правда, мне ничего не стоило вытащить фонарик Полы, но я считал, что в эту пору зажигать фонарик бессмысленно, да и не очень умно.

Солома, сено, солома, сено, в июле тридцать пятого христианское австрийское государство освободило меня, но я отплатил ему злом за добро. Дурной поступок! À propos — о деревне Дурнобахграбен. Через две недели, которые были посвящены только Ксане и мне, я с головой окунулся в нелегальную работу, вошел в руководящий политический орган революционных социалистов Штирии. Помню неудачную явку в каменоломне у Гёстинга, оба моих товарища-конспиратора провалились. Зато позже весьма удачно прошли две вечерние встречи в картонажной мастерской Пренинга в Дурнобахграбене… В начале тридцать шестого в Вене я вошел в руководство «независимого шуцбунда» и исполнял обязанности связного, устанавливал контакты с профсоюзами. В Бригиттенау в отдельном кабинете кафе снова прозвучал сдержанный призыв к оружию. «Опытный журналист», я основал три нелегальные заводские газеты. Пытаясь скрыть свою «особую примету», я, противник шляп, стал носить мраморного цвета вельветовую шляпу. Прежде чем австрийское полицейское государство успело конфисковать мой заграничный паспорт и мой университетский диплом, я предусмотрительно снял копии с этих документов и заверил их у нотариуса. Благодаря этому мне удалось в июне побывать в Адриатике на острове Хвар, где жила семья Джаксы. Но вскоре после возвращения в Вену меня забрали — Ксана еще была на Хваре, и я ночевал не дома, на Шёнлатернгассе, а на очередной конспиративной квартире, в комнатушке на верхотуре «проходного» дома на Грабене, дома с несколькими выходами.

В пять утра — было уже светло — два полицейских подняли меня с постели.

— Фамилия.

— Янак.

— А как ваша на-сто-я-ща-я фамилия, господин доктор фон ***? Одним словом, пошли.

— Если вы ничего не имеете против, я бы сперва с удовольствием позавтракал. Позвольте, господа, пригласить и вас за стол. Кофе с молоком и ham-and-eggs[423].

— Ham-and-eggs, что это такое? — спросил один из полицейских.

— Английский завтрак, — объяснил ему второй.

— Неплохо звучит.

Таким образом, я позавтракал вместе с моими преследователями, после чего они повезли меня через совершенно безлюдный в этот ранний час центр, к тюрьме «Лизль», огромному кирпичному зданию, — построено в MDCCCLIX, — которое в несколько зловеще-ходульном стиле «повторяло» созданное в эпоху раннего Возрождения палаццо герцогов д’Эсте в Ферраре. В восемь ноль-ноль меня новели на первый допрос к отменному полицейскому служаке, любителю пошутить с арестантами.

— Вот это да! Кого мы видим? Поразительно-подозрительного Треблу собственной персоной. Слышали ли вы анекдот о том, как у графа Бобби проверяли документы?

— С кехм имею честь?

— Обер-полицайрат доктор Пфлегер.

— Ага, — сказал я.

— Откуда вы меня знаете?

— Мне рассказывали о вас общие знакомые.

— Что-нибудь милое?

— Очаровательное.

— Тут можно только воскликнуть: черт возьми! Вы тоже личность известная. К сожалению, должен отметить, что мне о вас докладывали мало очаровательного, я имею в виду вашу деятельность, господин обер-лейтенант… У пас здесь принято называть участников мировой войны по их воинским званиям. Когда я гляжу на вас, в сущности еще молодого человека из такой старой благородной фамилии, которая занесена в скрижали истории… — Служака принялся листать мое дело. — Ваш отец скончался в конце двадцать девятого? Дня два спустя скончалась и ваша матушка. Да?

— Эпидемия гриппа.

— Позвольте спросить, за кого голосовал его превосходительство, ваш батюшка?

— Вы будете смеяться, господин обер-полицайрат, но он голосовал за социал-демократов.

— Вы хотите сказать, за христианских социалистов?

— Да нет же, просто за социалистов.

— Как это? Не могу поверить, что он заразился мировоззрением сына.

— Все обстояло гораздо проще. Охрана прав съемщиков жилых помещений.

— Не понимаю.

— Свое отнюдь не крупное состояние отец потерял во время инфляции. Ему осталась одна лишь пенсия, которую он проедал в городе пенсионеров Граце. Мои родители снимали первый этаж виллы около Паулюстора. Так вот, оттуда их никак не могли выставить. Ни выставить, ни повысить им квартплату. А все потому, что социал-демократы провели закон об охране прав съемщиков жилых помещений.

вернуться

423

Яичница с ветчиной (англ.).

158
{"b":"201195","o":1}