ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Да, были другие времена. (Де Колана — исключительный случай.)

Когда человек

не умирал естественной смертью,

а умирал от собственной руки, попав в «духовно стесненные обстоятельства»,

его (эту падаль) никто из духовенства не сопровождал…

В дни, которые скоро наступят, которые, собственно, уже наступили, духовенство не будет сопровождать никого — ни падаль тех, кто при жизни отказывался стать падалью, ни тех остальных, кто принял насильственную смерть, а имя им легион.

Внезапно шаги одинокого путника зазвучали глуше, и снизу, буквально под ногами, раздалось журчание. Очевидно, я проходил по мосту через Флацбах; ручей этот нес свои полные воды в юный Инн. Моей правой щеки коснулось несколько пенных брызг, они долетели из тьмы, откуда-то из глубины, и показались мне беглыми, дружескими, холодными поцелуями.

Чтобы не пропустить поворота на шоссе Самедан — Понтрезина (почти под прямым углом oj главной дороги), я дважды воспользовался палочкой-фонариком Полы, зажигал его, правда на секунду, не больше. Вспоминая только что растаявшую в темноте крохотную старую церквушку в Сан-Джане, которая при свете зарниц, поднимавшихся сюда с далеких равнин, выросла до невероятных размеров, я вспомнил другую церковь, и это воспоминание захватило меня целиком…«Ночь под рождество». Один из самых больших европейских соборов, который я видел воочию, — что называется, без всякого оптического обмана, — собор св. Стефана. Это было в 1937 году, и та ночь под рождество стала, значит, последней рождественской ночью Австрии, «впредь до лучших времен».

«Лизль» — полицейская тюрьма у Россауэрской пристани со своими восемью башнями, утыканными зубцами а ля замки гибеллинов, оказалась на поверку санаторием. Несмотря даже на резко отрицательное отношение майора Козиана к моим гигиеническим потребностям, «Лизль» не шла ни в какое сравнение с тюрьмой венского окружного суда № 1, которая называлась в просторечии «Серым домом». Она давно по мне плакала, но я вовсе не жаждал в нее попасть. Сначала власти проявили великодушие, приговорив меня всего к четырем месяцам полицейской тюрьмы и выпуская время от времени «для пробы». У этой дрянной «медали» была своя хорошая оборотная сторона — хотя нашему браку было уже почти шесть лет, мне не грозила опасность стать «подкаблучником». Ксана каждый раз встречала меня у тюремных ворот, и мы проводили медовый месяц, и так было часто, а когда тюремщики снова хватали меня, Ксана «автоматически» уезжала к родителям в Радкерсбург, где у нее был своего рода роман с собственной матерью. (Во всяком случае, я уговаривал себя, что должен ревновать Ксану только к Эльзабе, тем более что Эльзабе втайне ужасно ревновала дочь ко мне, но это еще можно было вынести, утешая себя тем, что в семье Джаксы царят «довольно странные правы».) Был мягкий ноябрьский вечер, когда я встретил в мужской уборной нусдорфского винного погребка Майера, своего бывшего начальника, командира 36-го летного соединения гауптмана Гейнцвернера Лаймгрубера. А потом, однажды вечером в январе, я посетил Лаймгрубера в его СПЕЦИАЛЬНОМ СПРАВОЧНОМ АГЕНТСТВЕ «ВИНДОБОНА» на Юденплац. Через несколько дней последовал повторный арест, меня посадили в «Серый дом». «Согласно личному распоряжению федерального министра Эдмунда Глезе фон Хорстенау». По-моему, исключено, что за этим стоял Лаймгрубер.

— Сено! Солома! Сено! Солома! Сено! Солома! Сено!

Месяц предварительного заключения я провел в следственной тюрьме венского окружного суда № 1, в «Сером доме». По сравнению с «Лизль» жизнь там была сероватая или, вернее, страшноватая. В «Сером доме» не полагалось никаких «особых льгот для инвалидов войны с тяжелыми увечьями», передачи со жратвой и книгами строго запрещались. Питали нас на редкость скудно. Клопы! На древних выцветших бидермайеровских обоях во времена оны изобразили розы (ни больше, ни меньше!..).

«Поедем в Вараждин / ведь розы там не отцвели…»

Розы, испещренные пятнами от раздавленных клопов. Самые старые и бледные пятна, возможно, вели свое начало от древних, подлинно бидермайеровских клопов. Но ползающие, жирные клопы современной формации, формации христианско-профашистской Австрии, водились в гораздо большем количестве…

«Поедем в суд / пока клопы ползут…»

Большая часть заключенных, сидевших вместе со мной в следственной тюрьме, была ничем не запятнана (к некоторым это подходило в двояком смысле). Но известно, что против клопов (а следовательно, и пятен) не помогает ничего, кроме лизола. Пришлось мне сколотить хор, и мы занялись хоровой декламацией, повторяя: «Лизол! Лизол!»

После того как один из тюремщиков типа Седлачека пробил мне дырку во лбу (дабы преодолеть мою твердолобость и убедиться, что я и без того дырявый), нам все-таки выдали лизол. Клопов околпачили. В итоге трехнедельного торга.

А потом федеральный министр Эдмунд Глезе фон Хорстенау (он был родом из весьма известного места, а именно из городишка Браунау на Инне[424]) самолично выкинул ловкий трюк и лишил меня возможности воспользоваться «плодами» амнистии, объявленной правительством Шушнига. Амнистия распространялась на всех «красных» и «коричневых» арестантов, действовавших не из корыстных побуждений. (Исключение составили лишь лица, обвиняемые в совершении покушений с применением взрывчатки. Но сомнительную честь нагло-трусливо устраивать взрывы мы предоставляли последователям Шикльгрубера, ведь никогда нельзя было знать, КОГО ты в результате взорвешь.) Власти дознались, что я «выезжал из страны и въезжал в нее по фальшивому паспорту»; речь шла о моей поездке в Югославию на остров Хвар к семье Джаксы, что, согласно утверждению прокурора, было «мошенничеством». «Несмотря на то что официальные инстанции конфисковали паспорт подсудимого, — сказал прокурор, — он бодро-весело ездил за границу, предъявляя заверенную нотариусом копию (дело против нотариуса уже возбуждено), и тем самым вводил в обман государство, мешая ему осуществлять право надзора».

Бодро-весело! Невзирая на то что положение мое было аховое, в горле у меня запершило от смеха. Прокурор усердно изъяснялся на классическом нацистском жаргоне (устроил, так сказать, генеральную репетицию). По его словам, мой образ действий и безрассудство были тем более предосудительны, что имена моих предков вошли в славную военную историю Священной Римской империи германской нации. Слово «Габсбурги» он не осмеливался произнести, зато разъяснил, что «преступные взгляды», коих я придерживаюсь, «развязали гражданскую воину в Испании», но что достойный всяческого уважения генерал Франко, не в последнюю очередь благодаря «поддержке двух могущественных государственных деятелей, сознающих свою ответственность перед абендландом (из деликатности он не назвал их имен), сумеет призвать меня к порядку, да и не только меня, но и всех таких типов в Европе». А когда прокурор объявил, что я поставил себя на одну доску с «красными» испанцами, «растлителями монахинь», я прямо взвизгнул от смеха, за что и получил нагоняй от судьи.

Приговор гласил: четыре месяца каторжной тюрьмы, предварительное заключение не засчитывается. Общество, к которому меня приобщили, можно было сравнить разве что с «братией» в той штрафной части, какой я, будучи вольноопределяющимся, «командовал» на Пьяве, но тогда мне только-только стукнуло семнадцать. В «Сером доме» со мной вместе сидели два вора-карманника, два вора — специалиста по универсальным магазинам и два — по чемоданам, тринадцать простых взломщиков и один король взломщиков Пени.

Лицо Пепи напоминало лица на гравюрах Домье. Он доверительно называл меня «дохтур» и при этом подмигивал, что означало — мы оба здесь единственные настоящие интеллигенты.

— Дохтур, я…

— Не величай меня так, Пепи. Поскольку меня приговорили к каторжной тюрьме, я потерял ученую степень. Автоматически.

— На это мне наплевать. Для меня ты остался дохтуром, дохтур. Скоро мы оба опять будем на воле, я просидел здесь ужо достаточно. Ну так вот, я хочу сделать тебе интересное предложеньице. Ты ведь повсюду вхож, и к беднякам, и к богачам. И думаю, ты знаешь многих хозяев особняков в Хнцин-ге, Пёцляйнсдорфе и так и далее. Конечно, кое-кто тебе симпатичен. Их мы не тронем. Но ты знаком и с богатыми людишками, которые тебе не так уж по нутру. Тут есть о чем поговорить.

вернуться

424

Городишко, где родился Гитлер. Широко рекламировался нацистской пропагандой.

160
{"b":"201195","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Ритм-секция
Мозг. Инструкция пользователя
Невеста по вызову, или Похищение в особо крупном размере
Мистер
Homo Sapiens. Краткая история эволюции человечества
Искусственный интеллект и будущее человечества
Кот ушел, а улыбка осталась
Падение в небо
ОСВОД. Хронофлибустьеры