ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Ксаночка, любимый мой Соболенок!

Около недели назад из Санкт-Морица пришло п-мо от одного совершенно незнакомого нам адвоката по имени Гауденц де Колана, в котором тот весьма настойчиво предлагал нам немедленно встретиться с ним на Хваре. Так, словно мы его закадычные друзья.

У нас не появилось ни малейших сомнений, что этот д-р де Колана — изобретение твоего изобретательного мужа, который, памятуя, что все адресованные нам п-ма гестапо прочитывает от корки до корки, заклинал нас в завуалированной форме как можно скорее выбраться из так назыв. Великогерманского рейха. Ты знаешь, мы с твоим Треблой не всегда придерживаемся одного мнения, и все же я готова теперь рвать на себе волосы из-за того, что не заставила Гюль-Бабу исполнить настоятельную просьбу мним, д-ра де Коланы. Но какой смысл в этом — я имею в виду рвать на себе волосы, — если у меня теперь и так с волосами не густо?

За это время ты, конечно, узнала от дедушки К., какая ужасн. история с нами очень скоро приключилась.

Один из его знакомых — он ведет дела с швейц. торговой палатой в Белграде — приехал в Радкерсб. и навестил меня у Орля Т., самым трогательным образом взявшего меня на свое попечение. И без всяких задних мыслей — что ни говори, а мне уже 55… К тому же, если женщина вот уже 15 лет имеет такого упорн. поклоника, как граф Т., который теперь уже тоже человек не первой молодости и к которому, между прочим, Гюль-Баба меня никогда не ревновал (как тебе известно, они часто выезжали верхом на совместную прогулку по Мур-Ауэну), то она уже давно успела приручить его, своего постоянного старого поклоника (уже два раза я сделала ошибку в одном слове — надо, разумеет., писать не поклоник, а поклонник), и он теперь такой же ручной, как дрессированный пудель, каждый день лает свои комплименты, но не кусает. Довольно-таки неудачное сравнение, оно не пристало дочери королевского главного лесничего, ведь пес никогда не укусит псину, но ты сама все понимаешь.

Я поручила Орлю послать из М.-С. короткую телеграмму, предусмотрительно адресованную твоему мужу, так как думала: будет лучше, если это недоброе известие сообщит тебе он. Представь себе только, они реквизировали нашего стар, кровного липицанского жеребца якобы для вермахта; я ведь знаю, как ты, моя дорогая Ксануша, любила Джаксу VII. Но когда я сообщала Требле об этой беде, я еще в мыслях не держала, какая в миллион раз большая беда обрушится на нас на следующий день, в пятницу, 10-го с. м. Или, может, я ее все-таки держала в мыслях?

Вместо того чтобы тотчас привлечь кого-нибудь из авторитетных адвокатов в Граце, напр. Брохфельнера, как это советовал Тессегье (Брохфельнер всегда оставался германским подданным, но, как это ни странно, его не принудили стать нацистом), кстати, Орль сказал, что такая реквизиция, как в нашем случае, в мирное время вообще совершенно противозаконна, его мерина, гораздо более молодого, никто и не думал брать для вермахта, у них во всем округе не взяли ни одной лошади; в нашем случае либо произошла ошибка, либо это был акт мести со стороны крайсляйтера, либо сильно запоздалая первоапрельская шутка — Гюль-Баба устроил форменный скандал, небывалый скандал, но ты же знаешь его внезапные приступы ярости, знаешь, что на него накатывает, хотя благодаря счастливой отцовской любви — он так бесконечно гордится тобой — ты не испытывала его гнева на себе.

Мне моментально пришел на ум крестьянин и лошадиный барышник из новеллы Генр. фон Клейста, ее название вылетело у меня сейчас из головы, этот крестьянин убил человека, который хотел реквизировать у него лошадей, и стал разбойником. Когда случилось несчастье с нами, я вспомнила, что твой отец происходит из рода дсигмац. крестьян, у которых кровь горячая, а со стороны матери — из рода Тренков, тех словенских пехотинцев, что наводнили половину Хорватии своими внебрачными детьми. Ты же знаешь, что Гюль-Баба обязан Тренкам своими густыми бровями, — он покрывал их огненно-красным лаком, когда изображал Полковода Полковина, и каждый раз у публики создавалось впечатление, будто перед ней шутовская фигура вояки. Впрочем, кому я все это рассказываю?

И вот в один прекрасный день, да что я говорю, в один кошмарный день, т. е. в пятницу, к нам явились гестаповцы из управления гестапо в Граце — к дому подъехали два черных «мерседеса» — и отца забрали. Но тут он был спокоен.

Поскольку господин Мивиль (это фамилия того швейцарца) обещал немедленно передать дедушке К. все подробности, которые мы ему рассказали, и ты уже поставлена в известность об ужасном fait ассотр-li, мое п-мо, очевидно, не будет для тебя ударом обуха по голове. Господин Мивилъ оказал нам еще одну любезность: поехал в Грац, чтобы с помощью тамошнего швейцар, консула начать розыски, но больше мы о нем ничего не слышали, из этого я заключаю, что он побоялся во 2-й раз приехать в Радкерсб. Через адвоката Брохфелънера Орль узнал несколько позже, что Гюль-Бабу отправили в Вену.

По это еще не все, тетю Ца они тоже посадили в их так наз. исправительную тюрьму… Можешь себе представить, а ей ведь уже 67 лет!

Ее, видно, угнали в Карлау. Д-р Брохфельнер до сих пор не получил разрешения на свидание с ней, но считает, что арест тети не обязательно связан с арестом брата, первый, может быть, вызван и доносом. Тетя Ца — старая соц. — демокр. и феминистка — уже давно стала бельмом на глазу у многих нацистов в Граце, которым она собственными загрубевшими красными ручками помогла выбраться на свет божий. Наверно, я неуклюже выражаю свои мысли, но подумай только, бывшие новорожденные, занимающие сегодня высокие посты в нацистской партии, бросили в тюрьму свою старую повитуху. Разве можно вообразить себе более неслыханную подлость!.

И ЕЩЕ одна ужасная новость. Только сегодня я сообщаю тебе, что д-р Максим Гропшейд уже много недель как арестован и никто в Граце не знает, что они с ним сделали. Вероятно, вы давно слышали об этом из других источников. Жена бросила его незадолго до заварухи, а сына, говорят, засунули в какой-то монастырь в Нижней Австр. Ну и дела!

Теперь ты, моя ненаглядная детка, моя Ксаночка, спросишь, что же предприняла Я? Утопиться в Муре или выплакать себе все глаза — в этом толку мало. Орль советовал мне просить вмешательства двух очень влиятельных лиц, а именно кардинала Инницера (Гюль-Баба всегда называл его Кардинал-подлипал) и министра Глезе Хорстенау, с которым твой отец служил в свое время вместе в одной части. Но Глезе сыграл очень скверную роль при аншлюсе, да и от Кардинала-подлипалы я, старая евангелистка, не вижу больше проку, поэтому я предприняла совсем другое. À propos, читали ли вы с Треблой обращение австр. епископов от 18 марта, которое подписали кардинал Инницер, архиепископ Вайц, архиепископ Павлиновский, Иоганнес Мария Гфёлънер и Михаэль Мемелауэр? Твой отец сохранил этот документ. «В день всенародного голосования мы, епископы, считаем своим подлинно национальным долгом, долгом каждого немца, заявить о своей принадлежности к Великогерманскому рейху Адольфа Гитлера. И ожидаем от всех набожных христиан Австрии понимания того, как им надлежит поступать во имя своего народа». Ну и ну! Долгополые, как видно, все еще — или вернее уже опять — путают запах ладана с запахом пороха.

Будучи убеждена в том, что дедушка К., как только его проинформирует Мивиль, сразу же поднимет на ноги всех и вся, чтобы вытащить Гюль-Бабу из беды, я все же составила от своего имени 3 телеграммы, и Т. их отправил, что было для него очень рискованным предприятием. Одну телеграмму я послала през. Франклину Делано Рузвельту, не в последнюю очередь потому, что считаю: у Рузвельта удивительно располагающая внешность, по-моему, так должен выглядеть современный Господь Бог. За презид. говорит еще и то, что его болезнь всю жизнь не давала ему возм. нормально стоять и ходить. А я… Не знаю почему, но еще ребенком мне казалось, что Бог в юности перенес тяжелую болезнь. Заметь, великие художники Возрождения всегда изображали его в сидячей позе. Я имею в виду Господа Бога.

99
{"b":"201195","o":1}