ЛитМир - Электронная Библиотека

— Что-то ты больно много о Сазонове говоришь… Не в начальнике дело. Потребуется — другого дадут. А сами? Рабочей руки не вижу. Хотел сегодня узнать, как смены работают, — никто сказать не мог. «В получку, — говорят, — по ведомостям зарплатным узнаем». Ты — парторг. Где твои коммунисты? На твоем месте я собрал бы коммунистов да обстоятельно поговорил бы с ними.

— Это ты верно говоришь, Андрюша, — согласился Кубарев. — Я тоже виноват. Мне и Данько сказал: о других говорю, а сам работы не показываю. Упустил я многое. Помоги мне повернуть цех. Хорошо сделал, что пришел. Помним мы тебя, Андрюша. Ждали, что опять с нами будешь. Жизнь-то у нас по мирному времени круто развернулась. Душа радуется. А разве без нашей общей работы она могла бы так подняться? Нет! Мы ее подняли.

Феня внесла самовар, потом огромное блюдо с пирогами.

— Хватит вам у окна стоять, — сказала она. — Попробуйте мои пироги с рыбой, с капустой. Не знаю, удались ли…

— Фенечка, — умиленно произнес Кубарев. — Золотые у тебя ручки. Да разве ты плохие пироги поставишь? Дождалась мужа — опять пироги на столе. Жизнь в дом вернулась.

Рядом с Годуновым сидел мастер Точилов. Наклоняясь к Годунову, прихлебывая мелкими глоточками чай, он медленно говорил.

— Я вот, Андрей Степанович, как приду домой, сразу за газеты и журналы. Интересуюсь всей рабочей жизнью. По всему миру у рабочего класса война с капитализмом идет. В Греции партизаны бьют монархистов? — он загнул один палец. — Посчитаем дальше. В Индонезии не сдались? — он загнул второй палец. — Рабочая Испания разве молчит? Китай поднялся? В Италии, Франции, Англии, Америке — забастовки? — Он положил на стол большие кулаки. — Вот она сила — в рабочих руках. Стоит рабочий класс! За власть бой ведет. В коммунистов стреляют, в рабочих вождей — думают в наше сердце попасть. Народ в тюрьмы кидают. Да разве можно весь народ под замок посадить? Читаю вот так, а сам думаю. Правда-то о нашей жизни до всех друзей доходит. Видят они — цветет наша страна. Эту нашу силу они и сейчас видят. Она и им силу для борьбы дает. Там теперь никак с послевоенной разрухой не справятся, безработица растет, хлебные пайки урезывают, цены повышают, — все туже петлю на рабочем затягивают. А у нас?. Весь народ о коммунизме думает. Хотим в коммунизме пожить, — торжественно произнес он, разжимая пальцы рук. — Вот наша путь-дорога. Так я говорю, Андрей Степанович?

— Правильно, Никита Павлович.

Мастер посмотрел на лицо Годунова. Мягкая спокойная улыбка освещала его бледное лицо. Казалось, что глаза его излучали свет, бросавший отблеск на все лицо. «Вот какое оно счастье, когда человек приходит к себе домой», — подумал о нем Точилов. Годунов внимательно слушал каждое слово Точилова. Ему было все интересно слушать.

— Придешь на завод, — сказал Точилов, — увидишь, какая у нас молодежь. Хорошему молодежь у нас учат. — И он словно для убедительности поднял руку. — Говорят ей: будьте подлинными патриотами, по-коммунистически думайте о своей жизни, о труде. Новых людей у нас в стране воспитывают для нового общества. Вот какая забота у партии и государства. На заводе иногда подумаешь: завод это или университет? После войны техникум открыли. Вся молодежь в него тянется. У меня в смене трое — студенты да пятеро в вечерней рабочей школе. Иной раз задумаешь что, сидишь, считаешь — никак не получается. Позовешь такого студента или ученика — раз, два — и готово. Такие рабочие пошли.

Годунов оглянул гостей.

— А звезду зажжем? — вдруг спросил он одного Точилова, но все его услышали. Кубарев недоуменно посмотрел в его сторону.

— А кто же в этом сомневается? — спросил Кубарев с угрозой, словно в комнате был человек, с которым он собирался сейчас сцепиться. Точилов молча смотрел на Годунова, потом медленно внушительно сказал:

— У нас в цехе так говорят… Мы давали слово — мы его и выполним. По-другому и быть не может. Вот так, Андрей Степанович, говорят у нас. Так и мы все скажем. Правда? — он оглянулся на всех и увидел согласные с ним лица. — А теперь спасибо за угощение. Домой пора, — и он первый поднялся из-за стола, пожилой, большой и грузноватый мастер.

11

После обхода завода у Немчинова с главным инженером был большой разговор о цеховых делах.

— Что происходит в ватержакетном цехе, Владимир Иванович? — спросил Немчинов. — Вы, кажется, запретили останавливать вторую печь. Там только и говорят об этом.

— Запретил, Георгий Георгиевич. Ее можно поправить на ходу. Выдувка печи — это крайняя мера. Можно обойтись без нее.

— Но почему вы не можете договориться с Сазоновым? Он-то и рассказывал мне об этом.

— Только Сазонов и возражает. Серьезных оснований у него нет. Лечить, мол, труднее, чем выдуть. Но Сазонов не хочет считаться с тем, что тогда мы на выплавке меди потеряем и эти потери не возместим.

— Плохо, когда главный инженер не может договориться с начальником цеха.

— Так уж вышло… Я взял на себя всю эту работу. Сейчас там появился Годунов — лучший на всех уральских заводах ватержакетчик. Он взялся помочь вылечить печь — и вылечит.

— Годунов? — недоверчиво переспросил Немчинов. — Разговаривал я и с ним. Вы учитываете: он недавно из госпиталя, отвык от завода. Да ему бы по-настоящему следовало еще отдохнуть.

— Предлагал ему — отказывается. Соскучился, говорит, по работе. Пошлем его в санаторий осенью.

— Плохо, когда мы перестаем верить начальнику цеха, не можем согласованно работать. Вы заметили перемены в Сазонове? Он стал хуже руководить цехом. И болтовня его мне не нравится. Видите ли, план он выполнял, а на него, бедного, гонения устраивают. Тон его разговоров не нравится. А цеховые дела запустил. Столько времени печь не могут поправить. Я не вижу в нем настойчивого желания исправлять положение в цехе.

Немчинов испытующе смотрел на Фомичева.

— Сазонов — инженер с большим стажем и опытом. Он может хорошо работать, — уклончиво сказал Фомичев. — Теперь там и Годунов. Я возлагаю на него большие надежды. Увидите его в работе. Он очень хороший ватержакетчик.

— Сазонов — ваш старый товарищ. Вам это не мешает?

— Совершенно честно — нет.

— Мой опыт говорит, что самая страшная авария — авария с людьми. Все другие аварии можно исправить быстрее. С людьми всегда сложнее. Как бы у нас не случилось такой аварии с Сазоновым. Ватержакетный меня очень тревожит. Советую вам строже относиться к Сазонову, не давать ему поблажек.

— Я особо слежу за этим цехом и за Сазоновым.

— Доверие он мне перестает внушать. Условимся так: если через несколько недель у Сазонова в цехе не будет перемен, мы его отстраняем.

— Может быть, до этого и не дойдет.

— Видите, и у вас нет полной уверенности в нем.

— Мне странно думать, что можно снимать инженера, всегда честно выполнявшего план.

— Разве в плане дело? Даже инженер, выполняющий план, может быть снят с работы. За что мы все ценим Гребнева? Он все время ищет новые формы работы. Вы смотрите: все его рабочие выполняют нормы. Этот цех больше других дает нам рационализаторских предложений. В цехе Гребнев — душа коллектива. Ни одно большое и маленькое дело без него не решается. Инженер-одиночка — это уж, знаете, у нас вчерашняя фигура. Да что я вам говорю. Вы все это и сами отлично понимаете. Наш инженер обязан все время двигать вперед производство, помогать политическому и техническому росту рабочих. А вот Сазонов начинает всю свою роль сводить только к выполнению плана. И, конечно, если у него дальше так пойдет, он нам цех завалит.

— Георгий Георгиевич, вы прошли по заводу, есть какие-нибудь перемены?

— Одна: на заводе сейчас у большинства хорошее чувство тревоги.

Разговор с директором заставил Фомичева вновь задуматься о Сазонове.

От Немчинова Фомичев сразу направился в ватержакетный цех. Отношения с Сазоновым у него становились все хуже. Сазонов словно хотел показать, что усилия главного инженера его не касаются. Фомичев делал вид, что этого не замечает.

18
{"b":"201217","o":1}